А сколько фронтовых писем ей довелось зачитывать родителям, сестрам, женам и невестам, на лицах которых застыли усталость и горе. Многих из этих ребят Анна и в глаза-то не видела – ну разве что мельком, проходя мимо. Однако их слова, строки их писем врезались ей в память…

Джузеппе, рабочий с «Винодельни Греко», отправленный воевать в Россию, ничего не рассказывал жене Донате о фронтовых буднях, он писал только о своих снах: как ночами, лежа в холодном смрадном укрытии, он мечтал оказаться рядом с ней, погрузиться в уют привычной жизни, состоявшей из мелочей, которые, как оказалось, были нужны ему как воздух. Франческо, младший сын четы, державшей табачную лавку, где отоваривался Карло, благодарил родителей за присылаемый табак и просил еще и еще: только так удавалось раздобыть лишнюю порцию еды – выменивая курево на хлеб у сослуживцев. «Мама, я постоянно, постоянно голодный», – неизменно заканчивал он свои письма. Пьетро, до войны работавший каменщиком, писал сестре Марии с Украинского фронта, как они с товарищами двести километров шли вдоль Северского Донца и какими он видел пленных в долине, занятой немцами: сбившиеся в кучу под дулами автоматов, изможденные, голодные, гадящие под себя, словно скот. «Лучше сразу подохнуть, чем так», – признавался он. Андреа, который в базарные дни помогал отцу за прилавком с сырами, умолял свою Аннунциату не поддаваться печали, верить, что война кончится, так или иначе, и обещал, что, когда он вернется, каждый день для них будет праздником…

* * *

Анна вырулила на площадь, приятно безлюдную и тихую в этот ранний час, и направилась к бару «Кастелло». Сойдя с велосипеда, она взглянула на свои прямоугольные часы: их подарил ей Антонио на день рождения, в мае 1935-го, и с тех пор они не покидали ее запястья. Надо же, сегодня она приехала рано и могла позволить себе роскошь выпить кофе сидя! Прислонив «Бьянки» к стене, Анна устроилась за одним из столиков на улице. Фернандо курил свою неизменную утреннюю сигарету, привалившись к дверям парикмахерской; худощавая, но крепкая жена Микеле выгружала на тротуар увесистый ящик с апельсинами; а угол, где некогда сидел чистильщик обуви Марио с вечно перепачканными ваксой руками, навсегда опустел. «Не дай Бог кому занять мое место – я вернусь!» – грозился он перед уходом на фронт.

Улыбчивый Нандо принес Анне кофе с граппой, и она с наслаждением вдохнула резкий аромат. Бармен по-отечески похлопал ее по плечу и вернулся за стойку: за эти годы он сильно похудел, и старый белый фартук приходилось обматывать вокруг талии дважды.

Смакуя последний глоток, Анна заметила грузную фигуру Элены, вышедшей из проулка, где по субботам торговали тканями. Кривясь от боли, Элена медленно ковыляла к еще закрытому почтовому отделению. В последнее время она постоянно жаловалась на свои лодыжки – мол, раздулись, что твои дыни, – что превращало каждый шаг в пытку. Вздохнув, женщина достала из сумочки ключ и отперла дверь.

Анна подошла к ней, ведя за собой велосипед.

– Тебя что, выгнали из постели ни свет ни заря? – удивленно воскликнула Элена.

– Да что-то не спалось, – ответила Анна, опуская сумку на стол.

– Можешь мне не рассказывать! – закивала Элена, стаскивая пальто. – Я уж и забыла, когда последний раз высыпалась. Порой кажется, будто до сих пор слышу эти треклятые сирены.

Через несколько мгновений к ним присоединилась Кьяра. Все такая же миниатюрная, в очках с толстенными линзами, она тем не менее улыбалась куда чаще прежнего. По слухам, ей удалось покорить сердце нового доктора – того самого, что приехал в городок во время войны и до последнего ухаживал за ее матерью.