– Было время, когда я это умел?

Когда он думал о прошлом, о времени, проведенном на Рюгене, ему казалось, что в своих воспоминаниях он смотрит на структурные обои. Со временем графики, формы и символы стерлись с произвольного рисунка. Остались картинки, которые можно было разглядеть только с хорошей долей фантазии и которые исчезали из сознания при малейшем движении головы. Сцены, о которых он не мог точно сказать, видел ли их на самом деле.

Милан сомневался, действительно ли помнит, что когда-то различал больше, чем отдельные слова и буквы. У него было какое-то размытое чувство.

– Так я умел читать? – с напором повторил он.

Его отец помотал головой:

– Нет. Во всяком случае, не по-настоящему.

– Что это значит?

– У тебя всегда были проблемы с чтением. Тебе требовалось несколько часов, чтобы понять значение предложения. А после несчастного случая стало еще хуже.

Если не сказать безнадежно. Милан схватился за голову – в том месте, где все еще прощупывалась шишка, которой он был обязан Андре.

– Сегодня ко мне на работу кое-кто приходил. Полагаю, тот мужчина, который спрашивал у тебя обо мне.

– Что он хотел?

– Он дал мне упаковку таблеток и заявил, если я буду принимать по одной ежедневно, то снова смогу читать.

– В общем, какой-то псих.

– Псих, который знает, что я неграмотный.

Курт пожал худыми плечами.

– Я могу объяснить это не больше, чем историю с похищением девочки. Думаешь, это как-то связано?

– Понятия не имею. Но пожалуйста, ответь на мой вопрос, папа.

Курт вздохнул и отложил карандаш.

– Нет. Ты никогда по-настоящему не умел читать. Мы с твоей матерью сильно корили себя за то, что не обследовали тебя раньше. Нам нужно было прислушаться к воспитательнице в детском саду, когда она посоветовала сходить с тобой к окулисту, потому что у тебя были проблемы с буквами. – Отец безрадостно рассмеялся. – Не признайся ты нам в пятом классе, мы бы сами не заметили. До того времени ты успешно изворачивался.

Милан кивнул. Он уже тогда был мошенником. Своим друзьям он давал деньги, чтобы они выполняли за него домашнее задание. Письменные классные работы, конечно, исключались, но даже если по какому-то предмету у него была четверка за устную часть и двойка за письменную, все равно он худо-бедно выходил с троечкой.

– Так что нет, ты никогда по-настоящему не умел читать, сынок. И боюсь, не существует такого чудесного лекарства, которое может это изменить. Даже твоя собственная сила воли, к сожалению.

Алексия.

Так звучал диагноз неврологов после бесконечных исследований крови, зрения и головного мозга, которые провели в берлинской клинике Шарите после их переезда. Нейронные связи в его голове устанавливались неправильно. Различным речевым центрам не хватало биохимического мостика. Как бы он ни старался, ему – кроме нескольких исключений – никогда не научиться видеть в словах и предложениях больше, чем бессмысленное нагромождение букв.

И тем не менее.

– Иногда я вижу странный сон, папа. Я снова ребенок. Стою в коридоре нашего домика на Рюгене, и повсюду дым.

– О нет! – воскликнул отец, который снова принялся за расшифровку сообщения и листал книгу.

– И у моей комнаты кто-то стоит. Я не вижу кто. Но фигура извиняется передо мной. И плачет. И знаешь, что самое странное, из-за чего я всегда просыпаюсь с криком? Это не боль от пламени, дым в легких или страх перед лестницей в подвал, с которой я лечу вниз, когда вокруг становится нестерпимо жарко. Я вижу футболку этого человека. И могу прочитать, что на ней написано.

– И что же на ней написано? – спросил Курт, не отрываясь от книги.