Уходи, Иван. Они не заметят.

    -  …И превратился стеллийский царевич в дракона…

    -  …И, завывая, превратился заморский царевич в отвратительного дракона…

    -  …И, завывая как тысяча демонов, обернулся заморский колдун в омерзительную драконоподобную тварь…

    -  …И схватился со старым драконом…

    -  …И не на жизнь, а на смерть стал биться с нашим драконом…

    -  …И небеса отпрянули в испуге при виде кровавой битвы, что завязалась между Добром и Злом… Ой…

    -  Извините, - машинально пробормотал Иван, уходя с ноги третьего передатчика на ногу жены крестьянина, стоящей тут же рядом, потому, что большого выбора у него не было, и, пройдя уже почти через весь лесок, на землю он наступал не больше пяти раз, и то случайно.

    Там, где он прошел, зрители охали и ойкали, кое-где завязывались и тут же стихали вялые потасовки, но старички-волшебники постарались на славу, и никто так и не увидел ни Ивана, ни сокровище национального масштаба на его плечах, неторопливо, но решительно удалявшихся в сторону порта.

    Проходя мимо Черной башни - при свете дня было ясно и несведущему в топографии Мзиури, что хоть черных башен в городе и много, но Черная башня была одна - Иван поднял глаза к единственному окошку под самой крышей, открытому настежь.

    Монстера помахала ему рукой, а по губам ее скользнуло что-то, очень похожее на улыбку.

    Он смутился, покраснел, вспотел, споткнулся и не помахал в ответ.

    Когда, пройдя метров пятьдесят, он все же набрался решимости и оглянулся, рука полуподнята, все окна в башне были уже плотно прикрыты.

    «Показалось,» - с облегчением соврал себе царевич, вытер пот со лба и прибавил шагу.

    А в порту шел бой.

    Раненые и убитые валялись повсюду, и к своему ужасу Иванушка узнал среди них некоторых членов команды «Космо» и героев.

    Гаттерия не отпускала.

    Заклинание сапогов-самогудов вспомнилось само собой и, сбросив сковывающую движения овчину на причал, Иванушка ставшим уже привычным жестом содрал с ноги сапог и выпалил: «Круббле-Краббле-Криббль!»

    И тот час же из голенища полилась тягучая обволакивающая восточная мелодия, под которую, наверно, засыпали, засыпают и будут засыпать погонщики верблюдов в душных темных караван-сараях под огромными звездами Шатт-Аль-Шейха еще долго после того, как когда-нибудь и где-нибудь у остальных людей наступит конец света.

    Палило на поражение вездесущее солнце, раскаляя песок до температуры огня и воду до температуры песка, обливала бледным светом равнодушная луна, завлекали оазисы и приглашали миражи, а караван шел, покачиваясь, как флотилия на море, и горбоносые усталые верблюды терпеливо переставляли ногу за ногой, не глядя вперед, зная, что перед ними - вечность…

    Вечность…

    Покой…

    Сон…

    Прах…

    Трах!

    Сапог выпал из ослабевших пальцев Иванушки.

    Музыка умолкла.

    Царевич сконфужено затряс головой, пытаясь понять, что он делает в этом незнакомом месте, и куда подевались верблюды.

    Вокруг него плескалось море и лежали груды окровавленных тел. Более окровавленные лежали тихо, менее окровавленные - глубоко дышали и умиротворенно стонали во сне.

    «Ешеньки-матрешеньки,» - изумленно присвистнул Иванушка, если бы умел.