Из здания суда обратно в тюрьму нас с Компактным ведут вместе, сковав одними наручниками. Говорит он меньше обычного, как будто чем‑то напуган. Печально, но факт: как бы паршиво не было в тюрьме, реальность, с которой сталкиваешься в суде, гораздо ужаснее. Я не успел еще распробовать горечь своей участи, а Компактный сегодня проглотил таблетку целиком.

– Так что, – пытаюсь я взбодрить его, – прикинешься О. Джеем Симпсоном?

Он оглядывается через плечо.

– Ага. Они у меня с рук кормятся.

– А надеть окровавленную перчатку на эту руку сможешь?

Компактный смеется. Прежде чем запустить на блок, нас снова раздевают и обыскивают. Улегшись на нижнюю койку, я прислушиваюсь к шорохам в коридоре: охранники выходят на осмотр. Ближе к вечеру привычный уровень шума значительно возрастает: в общей комнате заключенные кричат друг на друга и лупят картами о металлическую столешницу, телевизор блеет что‑то невнятное, сливные бачки урчат, в душах журчит вода.

Компактный садится на табурет, зажав ладони между коленями.

– Адвокат говорит, мне светит лет десять, – говорит он. – Через десять лет моему мальчишке будет ровно столько же, сколько было мне, когда меня приняли в банду.

Мне нечего сказать. Мы оба знаем, что как бы ни пытались обогнать прошлое, оно всегда пересекает финишную прямую первым.

– Эй, старик, сделай одолжение – проверь эти хреновы кирпичи.

Я становлюсь на четвереньки и заползаю под нижнюю койку. Едкий запах мяты и пороха, просыпанного на цементный пол ощущается раньше, чем я вижу дыру в стене.

А затем следует выстрел.

Он громче, чем вы думаете. Он эхом отлетает от стен, и я глохну. Объятый ужасом, я выбираюсь из‑под койки и едва успеваю поймать Компактного, рухнувшего с табурета. Глаза е закатываются; меня заливает его кровью.

– Кто это был?! – кричу я в моментально собравшуюся толпу. Я пытаюсь различить стрелка, но робы сливаются воедино.

Компактный давит на меня грудой веса и неописуемого отчаяния. «Что это такое: слева черное, справа белое, а всюду – красное?» – вспоминаю я шуточную загадку, однажды рассказанную Софи. Я не помню разгадку, но придумываю свою: «Негр, умирающий в тюрьме, и белый, наблюдающий за ним».

Я слышу потрескивание радио, по всей тюрьме звучат позывные. «Требуется подкрепление в блоке 32В. Ранен заключенный. Всем офицерам на уровнях два и три немедленно ответить блоку 32В. Дэвид, как понял?» – «Вас понял. 1017». – «Закрыть камеры в блоке В».

Со стальным скрежетом двери закрываются.

Меня оттаскивают от Компактного, спрашивают, не ранен ли я, смотрят на мою грудь, на плечи – на те места, которые залиты кровью Компактного. Руки мне заламывают за спину и застегивают в наручники, после чего ведут в призрачный город под названием «восточная общая комната».

В суматохе никому и в голову не пришло выключить телевизор. На рецепты Эмерила накладывается вопль «Наберите 911!». Грудной голос, говорящий «Надавите чуть сильнее», перемежается с шумом шагов парамедиков.

– Очень, очень, очень острое блюдо! – предупреждает Эмерил.

Компактного отвезут в больницу «Добрый самаритянин», это ближайший травмопункт.

– Эй! – кричу я, когда его проносят мимо на носилках. – Он будет жить?

– Он уже умер, – отвечают мне. – Будто сам не знаешь.

Подняв глаза, я вижу перед собой высокого, хорошо одетого чернокожего мужчину с пристегнутым к поясу значком следователя. Он рассматривает мою форму, заляпанную кровью Компактного, и я понимаю: как и все негры в тюрьме Мэдисон‑Стрит, он считает меня убийцей.