– Я не хотел причинить тебе вреда, Делия. Ни тогда… ни сейчас.

– Не называй меня Делией!

Я вскрикиваю так громко, что женщина в соседней кабине оборачивается.

– У меня не было выбора.

Сердце у меня в груди бьется как бешеное, я уже не могу остановиться.

– Был у тебя выбор! Тысяча вариантов. Бежать или остаться. Брать меня с собой или нет. Сказать правду, когда мне было пять лет, или десять, или двадцать… или смолчать! Это у меня не было выбора, папа.

Я вихрем вылетаю из комнаты для свиданий, чтобы он тоже почувствовал, каково это – остаться одному.

Когда я возвращаюсь в наш розовый трейлер, все уже спят. Софи лежит на диване, наподобие вопросительного знака обернувшись вокруг Греты, а та, едва завидев меня, приоткрывает один глаз и приветливо виляет хвостом. Я опускаюсь на колени и касаюсь лба дочери. Он покрыт капельками пота.

Однажды, когда ей был всего месяц, я нарядила ее в зимний костюмчик и усадила в детское сиденье: мы собирались ехать за продуктами. Пока я надевала пальто и обувалась, детское сиденье оставалось на кухонном столе. Уже на полпути к магазину я услышала звонок мобильного. «Все взяла, точно?» – спросил отец. Покосившись на зеркальце заднего вида, я поняла, что забыла взять Софи. Поняла, что бросила ее на кухонном столе, пристегнутую к полумесяцу детского сиденья.

Я поверить не могла, что забыла собственного ребенка. Не могла поверить, что не почувствовала нехватки жизненно важного органа в своем теле. Окаменев от ужаса, я сказала, что возвращаюсь домой. «Да езжай уже за покупками, – рассмеялся отец. – Со мной она в безопасности».

Чьи‑то руки проскальзывают мне под футболку, и, обернувшись, я вижу Эрика, не успевшего еще окончательно проснуться. Сонный, он затаскивает меня в спальню в конце трейлера и запирает дверь.

– Увиделась? – шепчет он.

Я киваю.

– И как?

– Пришлось говорить через стекло… И на нем была черно‑белая полосатая роба, как будто он какой‑то… какой‑то…

– …преступник? – осторожно договаривает за меня Эрик. И этого оказывается достаточно, чтобы я снова разрыдалась. Обняв, он мягко опускает меня на кровать.

– Он там из‑за меня, – говорю я. – А я теперь даже не знаю, кто это – «я».

Нога Эрика протискивается между моими ногами, и он опускается на меня, как туман опускается на город.

– А я знаю, – шепчет он.

Во сне я прячусь. Кухонный пол сверкает, словно по нему рассыпаны алмазы, хотя я знаю, что это всего лишь битое стекло. Всюду разбросаны осколки посуды, дверцы шкафчиков распахнуты настежь, видны пустые полки.

Слышится крик, по силе сравнимый с бьющимся стеклом.

Я слышу его, как бы сильно ни зажимала уши руками. Я будто попала внутрь барабана, меня словно проглотил дракон (это всего лишь мое собственное дыхание), в горле моем слезы будто бы слились в ледяной ком – и я не могу его сглотнуть.

Первое, что я замечаю, еще под одеялом, – это восходящее солнце. Затем я чувствую дыхание, тяжелое и влажное, как песок с морского дна. Я мигом вскакиваю и, отбросив покрывало, вижу сжавшуюся в клубочек Софи. Она мечется в лихорадке.

Я зову Эрика, но никто не отвечает. Он ушел, оставив мне записку с телефоном юридической конторы его друга. Я буквально слышу, как кипит кровь в венах моей дочери. Обыскав весь багаж в напрасных поисках термометра, или аспирина, или еще чего‑то, что может помочь, я уношу Софи в розовую ванную и становлюсь под теплый душ с ней на руках.

Она поворачивает ко мне румяное личико, голубые глаза ее кажутся незрячими.

– В унитазе сидит чудовище, – говорит она.