Врач пожимает плечами, давая понять, что слышит подобное не впервые.

Домой я еду с опаской, меняя указания Рутэнн на прямо противоположные. Софи на заднем сиденье играет с наклейками, подаренными какой‑то медсестрой. Всю дорогу я терзаюсь вопросами. Нужный ли это поворот? Можно ли свернуть направо, если на светофоре красный? Не привиделось ли мне это утреннее происшествие? Сомнения, наверное, заразны.

Уже паркуя машину в трейлерном парке, я вдруг осознаю, что отец был примерно того же возраста, когда похитил меня.

Выпустив Грету погулять, я отвожу Софи в соседний трейлер к Рутэнн. Старуха открывает нам, обкусывая засохший клей с краев ногтей.

– Сива! – восклицает она. – Ты выглядишь гораздо лучше. Софи виноградной лозой обвивает мою левую ногу.

– И гораздо застенчивее, – добавляет Рутэнн, нахмурившись. – А ну‑ка открой рот, – велит она, постукивая пальцем по подбородку. Когда Софи повинуется, Рутэнн снимает с ее языка пару крохотных розовых сандалий из пластмассы, желтые туфли на ремешках и наконец банные тапки. – Неудивительно, что тебе поплохело, – говорит она. Глаза у Софи становятся размером с блюдце. – Наглоталась старой обуви! Заходи в дом и поищи, какой Барби они подойдут.

Когда Софи исчезает, я внимательно смотрю на Рутэнн.

– Знаете, я ведь не верю в волшебство.

– Я тоже, – признается она. – А верить и не надо, если умеешь показывать фокусы.

Я иду за ней в трейлер.

– Что же тогда случилось сегодня утром?

Она пожимает плечами.

– Повезло. Лет пять назад возле Шонгопави жила одна pahaha  – белая женщина, фотограф. И вот однажды у нее прихватило живот. Врачи ничего не нашли. А потом выяснилось, что она подняла с земли несколько pahos и засунула их в свою соломенную шляпу. Как только она вернула перья на место, колики прошли.

Я оглядываюсь на дерево, где ждут порыва ветра сотни перьев.

– Но это же может повториться!

Рутэнн тоже смотрит на дерево.

– Завтра ветер подует в другую сторону. Рано или поздно их все сдует.

Я вижу, как слабый бриз шевелит таинственные гирлянды.

– И что тогда?

– Тогда будем делать то, что у нас лучше всего получается, – отвечает Рутэнн. – Начнем все заново.

Эндрю

Зону впуска в тюрьме Мэдисон‑Стрит в Фениксе называют Подковой – это я помню еще по прошлому разу. Не так уж много изменилось с семьдесят шестого года: шлакобетонные стены по‑прежнему холодят лопатки, когда к ним прислоняешься; комната для фотосъемок (профиль и анфас) осталась на старом месте – в маленьком алькове за КПЗ; запах моющих средств все так же проплывает в воздухе всякий раз, как надзиратель заводит нового арестанта.

Чтобы попасть в тюрьму, нужно отстоять в очереди. В битком набитой комнатушке два десятка местных копов стоят с папками обвинений в руках и меняют позиции, как будто играют в полицейский тетрис, при появлении каждого новоприбывшего. У одного из арестованных над глазом кровоточит свежий порез, и он время от времени вытирает струйку закованным в наручники запястьем. Другой без сознания лежит в кресле. Проститутка, позирующая уголовным фотографам, спрашивает, можно ли ей повернуться в другую сторону: в таком ракурсе она лучше выглядит.

Я около получаса наблюдаю этот цирк, а потом меня уводят на медосмотр. Его проводит полная женщина в робе, усыпанной мультипликационными медвежатами. Она застегивает на моей руке ремешок тонометра. Ремешок затягивается, и я на миг представляю, что в нем – моя шея. Что в любой момент доступ кислорода прекратится и все закончится.

– Вы принимаете какие‑нибудь лекарства? – спрашивает она.