Мой вывод был неутешителен для них и забавен для меня. Эта «элита» была сборищем игроков-однодневок, выбравших самые простые и очевидные пути развития, не понимая сути командной игры и синергии. Они были сильны лишь на фоне толпы перепуганных «нубов».

— Вы — отбросы, — произнес Бульдог свою короткую, уничижительную «речь». — Но даже у отбросов есть шанс стать полезными. Не сдохнете — может, и прощу. А теперь пошли, мясо!

Нас грубо подтолкнули вперед. Колонна, состоящая из более чем сотни душ, неохотно пришла в движение. Это была странная, удручающая процессия. Впереди, вперемешку, шли мы, «штрафбат» — те, кого приговорили к «искуплению кровью», — и обычные добровольцы, поверившие в обещания о славе и богатстве. Я с циничным интересом наблюдал за ними. Добровольцы все еще пытались держаться бодро, сжимая свое новенькое, выданное со склада оружие, но их глаза выдавали страх. Штрафники же, вроде Мусорщика и его сестры, шли с опущенными головами, как скот, ведомый на бойню. Впрочем, для «элиты», шедшей по бокам колонны, разницы между нами не было никакой. Мы все были просто расходным материалом, мясом.

Наш путь лежал через мертвые артерии промышленного района. Это было настоящее кладбище цивилизации. Мы проходили мимо остовов сгоревших автобусов и проржавевших машин, застывших в момент вечной пробки. Ветер завывал в пустых глазницах разбитых окон многоэтажек, на стенах которых виднелись выцветшие, отчаянные надписи первых дней апокалипсиса: «ВОЕННЫЕ ПАЛИ», «СПАСЕНИЯ НЕТ», «БОГ УМЕР». Под ногами хрустели осколки стекла и гильзы. Атмосфера была пропитана запахом старой гари, пыли и тотальной безнадежности. Каждый шаг по этому мертвому миру лишь усиливал чувство обреченности, которое тяжелым саваном окутывало нашу колонну.

«Элита» развлекалась как могла. Их сытые, самодовольные насмешки были единственными громкими звуками, нарушавшими тишину. Вот один из добровольцев, молодой парень, споткнулся о кусок арматуры. К нему тут же подошел Бык и с силой пнул его в бок своим окованным сапогом.

— Смотри куда прешь, червь! — прогудел он, вызвав гогот своих дружков. — Задерживаешь отряд!

Парень, согнувшись от боли, молча поплелся дальше. Никто не смел за него заступиться. Через несколько минут другой «элитный» боец, проходя мимо старика из нашего штрафбата, который жевал на ходу кусок черствого хлеба, с издевательской ухмылкой выбил у него еду из рук.

— Не положено жрать на марше, дед! Дисциплина!

Он и его приятели громко заржали, глядя, как старик, опустившись на колени, пытается собрать грязные крошки с земли. Это была не просто жестокость. Это было утверждение власти, демонстрация того, что жизнь обычного человека здесь не стоит ничего.

Они обходили нашу небольшую группу стороной, но долго это продолжаться не могло. Один из верзил, видимо, решив показать свою удаль перед товарищами, отделился от строя и направился прямо к нам. Он был ниже Быка, но шире в плечах, и его лицо украшала кривая, неприятная ухмылка. Он проигнорировал меня и Нику, выбрав целью Мусорщика.

— Эй, ты, призыватель хренов, — пробасил он, ткнув парня в грудь. — Говорят, ты тут у нас важная птица? Может, наколдуешь мне фляжку чего покрепче? А то от этой прогулки в сон клонит. Или, может, твоя демоница, — он облизал губы, посмотрев на Нику, — умеет развлекать и по-другому?

Мусорщик вжал голову в плечи и побледнел. Ника даже не удостоила верзилу взглядом, ее лицо оставалось ледяной, презрительной маской. Я же медленно, очень медленно повернул голову.

Я не сказал ни слова. Я просто посмотрел на него.