Изменить размер шрифта - +
Да и… решили, будто их сил довольно. Вот и пользовалась проклятая, что ими, что прочими, добрую паутину сплела, крепкую… чудом уцелели, не иначе.

И пот со лба отер.

— Тамановых под корень надобно, — сказал отец.

Мишанька вздрогнул.

Так-то оно, может, и верно, ибо жалости к смутьянам проявлять неможно, но… но всех? Там же и невиновные есть, и непричастные, и… и вовсе дети! И не может такого быть, чтоб вот велели взять да извести род столь обширный.

— Неможно, — покачал головой царь. — Слово дадено. Да и… ничего-то хорошего с того не будет. Проклятая царевна ушла, пусть покоится с миром, а прочие… не столь уж они умны. Вона, приглядывать… замуж повыдавать за людей верных.

И на Мишаньку поглядел.

— Я замуж не хочу! — поспешил откреститсья тот. — Тьфу… жениться! Я… я уже один раз женатым был! Пусть теперь… младшие.

А то как в наследство, так они первые, а как жениться, то Мишанька. Нет уж…

— Я вообще… на границу хочу! — сказал он, подол потянувши чуть сильнее, чем оно надобно.

— На границу? — папенька брови свел.

— Сам же ж говорил, что добрые маги там всегда нужны. Вот и поеду, — мысль несказанно воодушевила. — Буду хазар бить… и вовсе…

— На границу…

— Ага… — Мишанька улыбнулся счастливо так. — Там же ж просто… вона свои, вона хазары… и никаких тебе ведьм, заговоров, невест царевых… ну их всех.

Государь и батюшка разом вздохнули.

Верно, от зависти.

 

Дурбин глядел в прозрачные глаза девочки, которая глядела на Дурбина и улыбалась. Счастливо так. По-детски. И когда он руку протянул, то осторожно коснулась её.

Вздохнула.

И сказала:

— Никому только! Это тайна! — для надежности Зорянка прижала пальчик к губам. И Дурбин кивнул. Тайна… и сказать, чуялось, не выйдет, даже если захочется.

Он рот раскрыл.

Закрыл.

Вздохнул. И поднялся… перевел взгляд на хмурую боярыню, которая губы поджала. И щеки её, без того нарумяненные густо, налились краснотою.

— Матушка-царица знать желают, — произнесла она и шею потянула, отчего на шее этой проступили морщины сеткою, а еще подбородок второй наметился. — Все ли хорошо?

— Все хорошо, — сказал Дурбин и покосился.

Девочка сидела на лавке, на подушках, поставленных одна на другую, и сооружение это Дурбину доверия не внушало.

— Девочка не пострадала. Все, что ей нужно, это отдых и сон…

Боярыня склонила голову и развернулась, неспешна, что ладья в заливе. И ступала-то она с достоинством, неся себя, как подобает боярское жене. Только золотые подвески на ожерелье слабо позвякивали.

Стоило ей удалиться, как девочка зевнула и вправду свернулась на подушке калачиком.

— Как тебя зовут? — спросил Дурбин.

— Не помню, — пробормотала она, вновь зевая. — Молоко не люблю… теплое, с пенкою… а мед люблю. Но не помню, как зовут. Скажешь?

Скажет.

И про искру разума, что зажглась вдруг в пустых глазах.

…если не исчезнет.

Дурбин набросил на девочку покрывало и присел на пол. В покоях, куда его препроводили, лавок хватало. Имелись и сундуки с покатыми крышками, и резное креслице, у окна поставленное. А он сел на пол. И осторожно, с опаскою коснулся загривка зверя.

— Ты-то теперь обычный, верно? — спросил он, и зверь, изогнувшись, поспешил руку лизнуть.

Быстрый переход