Почти окровавив исслезенные веки,

         вылез,

         встал,

         пошел

         и с нежностью, неожиданной в жирном человеке,

         взял и сказал:

         «Хорошо!»

         Хорошо, когда в желтую кофту

         душа от осмотров укутана!

         Хорошо,

         когда брошенный в зубы эшафоту,

         крикнуть:

         «Пейте какао Ван-Гутена!»

         И эту секунду,

         бенгальскую,

         громкую,

         я ни на что б не выменял,

         я ни на…

         А из сигарного дыма

         ликерною рюмкой

         вытягивалось пропитое лицо Северянина.

         Как вы смеете называться поэтом

         и, серенький, чирикать, как перепел!

         Сегодня

         надо

         кастетом

         кроиться миру в черепе!

         Вы,

         обеспокоенные мыслью одной —

         «изящно пляшу ли», —

         смотрите, как развлекаюсь

         я —

         площадной

         сутенер и карточный шулер!

         От вас,

         которые влюбленностью мокли,

         от которых

         в столетия слеза лилась,

         уйду я,

         солнце моноклем

         вставлю в широко растопыренный глаз.

         Невероятно себя нарядив,

         пойду по земле,

         чтоб нравился и жегся,

         а впереди

         на цепочке Наполеона поведу, как мопса.

         Вся земля поляжет женщиной,

         заерзает мясами, хотя отдаться;

         вещи оживут —

         губы вещины

         засюсюкают:

         «цаца, цаца, цаца!»

         Вдруг

         и тучи

         и облачное прочее

         подняло на небе невероятную качку,

         как будто расходятся белые рабочие,

         небу объявив озлобленную стачку.