Это была Красная книга. Дядя Яша все пытался достать ее и никак не мог — в Москве! На суперобложке изображения зверей и птиц, а внизу надпись: дикая природа в опасности.

 

Я столько слышал об этой книге, и вот она моя!

 

Задумчиво, строго и как бы с раскаянием он смотрел на меня. Потом вздохнул и, постелив постели, стал раздеваться. Впервые он при мне остался в трусах и майке. Да, у него был протез. Он снял его, осторожно обмыл теплой водой из таза культю и вытер полотенцем. Нога заметно воспалилась и покраснела.

 

Он слишком много ходил, не отставая от молодых ученых. Никто и не догадывался, что у него протез.

 

— А Христина знает об этом? — почему-то спросил я.

 

— Еще нет. — Лицо его омрачилось.

 

Он растянулся на тахте и прерывисто вздохнул.

 

— Ты поможешь нам устроиться поскорее на работу? — спросил я, когда улегся на диван (я даже не раскладывал его) и выключил свет.

 

— Да. Тебе удобно на диване?

 

— Спасибо. Хорошо. А что нам предложат?

 

— Алеше — пекарню. Хлебозавод мы еще только начнем строить. Думаю, он управится пока с одним помощником. Там две женщины работали, но вышли замуж и уехали с мужьями-бамовцами в тайгу.

 

— А Жене? Он ведь шофер-испытатель и механик!.. Слесарь, кажется, отличный.

 

— Прекрасно. Дадим ему новую машину. Какую захочет. Любой марки.

 

— А я?

 

— Тебе предложат курсы. Любые, какие понравятся. — Он перечислил, какие у них работают курсы. Я выбрал — шоферов.

 

— Почему именно шоферов? Зимой здесь водителям крайне тяжело работать. Не представляешь даже. Поступай ко мне лаборантом.

 

— Что я, ехал в тепле сидеть? Зато буду ездить по всему Забайкалью, ознакомлюсь с краем. Легковую машину я ведь умею хорошо водить. Научусь и грузовик.

 

— А права есть? Я замялся.

 

— Права не успел получить… Лет мне не хватило, понимаешь,

 

это ведь Москва,

 

— А сейчас тебе семнадцать?

 

— Скоро семнадцать. Я был рослый мальчишка, и мама ухитрилась меня в первый класс шести лет устроить.

 

— Учился хорошо?

 

— Троек никогда не было. Мне легко все давалось.

 

— Ну, добро, сын. Пока курсы откроются, ты отдохни недели две-три.

 

— Ага, отдохну. Мне так хочется добраться до красок— они со мной. Хорошие краски. Не какие-нибудь. И холст. И кисти. И этюдник. Мне завещал, умирая, художник Никольский.

 

— Ты разве рисуешь? Художник?

 

— В детстве рисовал… А потом увлекся этим фигурным катанием, некогда стало. Так знаешь, папа, иногда во сне вижу, будто рисую. Долго — весь сон рисую и рисую, а проснусь, даже тоска нападает. Я бы давно бросил спорт, но, понимаешь, успех был… Тренер так радовался, и Маринка. Просто не мог их подвести, совесть не позволяла. А теперь я свободен. На Байкале всюду такая красота, и мне так захотелось писать картины.

 

— А почему ты теперь не побоялся подвести тренера?

 

Я рассказал, как он нашел Марину бесперспективной.