И, подумав так, он весьма неловко преклонил одно колено перед принцессой и приложился к ее руке, сказав:

– Теперь моя принцесса должна отпустить своего верного слугу, потому что мне предстоит еще много дел до начала заседания совета.

– Идите! – сказала Серафина и встала сама.

И в тот момент, когда Гондремарк трусцой направился к интимной двери, ведущей во внутренние помещения дворца, она кончиками пальцев дотронулась до звонка и приказала появившейся в дверях фрейлине просить принца.

Глава 6

Принц читает лекцию о браке с критической иллюстрацией развода

С целым миром превосходнейших намерений переступил Отто порог комнаты жены. Как по-отечески, как любовно он был настроен, входя в эту комнату! Как трогательны были те слова, с которых он намеревался начать и которые он заранее приготовил в уме. И Серафина, со своей стороны, была отнюдь не враждебно настроена. Ее обычная боязнь или, вернее, враждебное чувство к Отто как к вечной помехе в ее великих, как ей казалось, планах и предначертаниях в данный момент было поглощено мимолетным недоверием к самим этим планам и замыслам. Кроме того, на этот раз в ней проснулось гневное отвращение к Гондремарку, который одновременно и возмущал, и отталкивал ее своим поведением. В сущности, она в глубине души своей не любила барона. За его наглой раболепностью, за его обожанием и восхищением, сомнительно искренним, которые он с неделикатной деликатностью выставлял ей на вид, постоянно привлекая на них ее внимание усиленным подчеркиванием, она смутно угадывала грубость его натуры и его наглое честолюбие. Она чувствовала к нему то, что испытывает человек, гордящийся тем, что он усмирил или поборол медведя, но в то же время чувствующий отвращение к этому медведю из-за свойственного ему неприятного запаха. А кроме всего этого, нечто похожее на ревность подсказывало ей, что человек этот изменяет ей и, быть может, обманывает ее. Правда, и она сама только лукаво шутила и играла его любовью к ней, но, быть может, и он так же лукаво шутил и играл ее честолюбием, ее гордостью! Дерзость его последней выходки с передразниванием принца и странная несообразность ее собственного положения, в то время как она сидела и смотрела на это, теперь лежала тяжелым гнетом на ее совести; ей было болезненно стыдно и за него, и за себя. И потому она встретила Отто с чувством, похожим почти на сознание вины, и вместе с тем приветствовала его как освободителя от неприглядных мыслей и чувств.

Однако судьба каждого свидания чаще всего зависит от тысячи неуловимых мелочей. Так случилось и на этот раз: первая такая случайность обнаружилась в тот самый момент, когда принц вошел в комнату. Он увидел, что Гондремарка уже не было, но кресло, в котором он только что сидел, было близко придвинуто в интимной беседе к креслу принцессы, и ему стало больно, что этот человек не только был принят раньше него, но что он удалился отсюда таким секретным интимным образом. Стараясь побороть в себе это болезненное чувство обиды, он несколько резко отпустил фрейлину, проводившую его к принцессе.

– Прошу вас, чувствуйте себя здесь у меня как дома, – сказала Серафина светски любезно, несколько поколебленная резким, повелительным тоном Отто в обращении к ее приближенной, а также и тем прищуренным взглядом, каким он посмотрел на кресло, в котором сидел Гондремарк.

– Мадам, – сказал в ответ на это Отто, – я бываю здесь так редко, что почти могу пользоваться правами постороннего вам лица.

– Вы сами избираете свое общество, Фридрих, – сказала она.