|
Мадам Помпадур[11 - Помпадур Жанетта-Антония Пуассон (1721–1764) – маркиза, фаворитка французского короля Людовика XV, пользовалась неограниченным влиянием в делах управления государством. Способствовала сближению Франции с Австрией, что послужило причиной Семилетней войны.] не имела способных слуг, она не нашла своего Гондремарка, но что это был за сильный политик! А Екатерина Медичи?[12 - Екатерина Медичи (1519–1589) – французская королева с 1547 г., жена французского короля Генриха II. После смерти мужа в 1559 г. почти 30 лет правила Францией в качестве регентши или советницы трона (королевы-матери). Была одним из организаторов Варфоломеевской ночи (1572).] Какая верность взгляда! Какая безошибочность суждений! Какое богатство способов для достижения задуманной цели! Наконец, какая эластичность ума, какая изобретательность и какая удивительная настойчивость и безбоязненность перед неудачей! Но, увы! Ее Пустоголовые были ее собственными детьми, и у нее была всего только одна мещанская слабость, эта добродетель обыденных женщин, – ее семейные чувства, вследствие которых она позволяла семейным узам и привязанностям стеснять свободу ее политических замыслов и деяний.
Этот своеобразный взгляд на историю, специально приспособленный, конечно, ad usum Seraphinae, на благо или на пользование Серафины, однако не подействовал на этот раз обычным, размягчающим сердце принцессы образом; ясно было, что ей, быть может, только временно разонравилось ее первоначальное решение, что она в данный момент внутренне восставала против него, и потому она продолжала прекословить советчику, глядя на него из-под полуопущенных век с едва приметной ядовитой усмешкой в углах губ.
– Какие мальчишки мужчины вообще! – заметила она. – Какие они любители громких слов! Геройство, доблесть, мужество!.. Что вы называете мужеством?! Мне кажется, что если бы вам пришлось чистить сковороды, господин фон Гондремарк, вы бы это сочли за мужество и назвали бы это домашним мужеством – courage domestique.
– Да, мадам, я бы и это назвал так, – сказал барон решительно, – если бы я чистил их хорошо, образцово, и я охотно называю звучным именем всякую доблесть и всякое большое и хорошее дело! И, право, нечего опасаться, что в этом отношении можно пересолить, потому что все наши доблести далеко не так заманчивы сами по себе; людей всего больше прельщает в них их громкое название.
– Пусть так, – сказала она, – но я желала бы понять, в чем, собственно, будет состоять наше мужество? Ведь мы же скромно испросили позволение, как малые дети, у старших! Наша бабушка в Берлине, и наш дядюшка в Вене, и вся наша семья погладили нас по головке и благословили на выступление, а вы говорите «мужество». Я положительно удивляюсь, слушая вас!
– Моя принцесса сегодня не походит на себя, – отозвался не смущаясь барон. – Она, очевидно, забыла, в чем кроется опасность; правда, мы заручились одобрением и той и другой стороны, но моей принцессе так же хорошо известно, на каких неприемлемых, можно сказать, условиях; и кроме того, ей известно, как эти шепотом данные одобрения и советы легко оказываются запамятованными и как от них без всякого стеснения отрекаются, когда дело доходит до официальных договоров и трактатов. Опасность в данном случае весьма реальная, а отнюдь не воображаемая, – говорил он и при этом внутренне бесился, что ему приходилось теперь раздувать тот самый огонь, который он только что так усердно старался затушить, – эта опасность не менее велика и не менее реальна потому только, что она не военная опасность. По той же самой причине нам легче идти ей навстречу. Если бы нам приходилось рассчитывать только на войска вашего высочества, то, хотя я вполне разделяю надежды вашего высочества на образцовое поведение Альвенау, я все же не был бы спокоен, потому что нам не следует забывать, что ведь он еще не успел зарекомендовать себя ни с какой стороны в роли главнокомандующего. |
