|
Туалет был уже закончен, и принцесса, изящно и со вкусом одетая, сидела перед большим трюмо. Ее портрет в описании сэра Джона был правдив и вместе с тем являлся карикатурой. Ее лоб был, пожалуй, действительно слишком высок и узок, но это шло ей; фигура ее была, пожалуй, несколько сутуловата, но это едва замечалось минутами, а в остальном все мельчайшие детали этой фигуры были словно точеные; ручки, ножки, постановка привлекательной головки – все было мило, красиво, миниатюрно и гармонично! И если ее нельзя было назвать красавицей, то, во всяком случае, у нее нельзя было отнять оживленности, подвижности лица, яркости красок и неуловимой многообразной прелести и привлекательности, а глаза ее, если они действительно были слишком бегающие, слишком подвижные, то и это было не бесцельно. Эти глаза были самой привлекательной частью ее лица; но они постоянно лгали против ее мыслей, потому что, в то время как она в глубине своего недоразвившегося, неразмягченного сердца предавалась всецело мужскому честолюбию и жаждала власти, глаза ее то смотрели смело и дерзко, то заманчиво-ласково, то гневно и злобно, то обжигали, то ласкали и все время были лживы, как глаза коварной обольстительной сирены. И вся она была лжива и деланна, то есть не естественна, а искусственна. Негодуя на то, что она родилась не мужчиной и не могла выдвинуться и прославиться своими деяниями или подвигами, она задумала по-женски, негласно властвовать и покорять все своей воле и своему влиянию, а сама быть свободной, как мысль! И, не любя мужчин, она любила заставлять мужчин покоряться ей. Это весьма обычное женское честолюбие, и таковой, вероятно, была героиня шиллеровской баллады «Перчатка», пославшая влюбленного в нее рыцаря на арену львов. Но западни подстерегают одинаково и мужчин и женщин, и жизнь весьма искусно способствует тому, чтобы в эти западни попадались и те и другие.
Подле принцессы, в низком кресле, собрав свои громоздкие члены, наподобие жирного кота, сидел Гондремарк, широкоплечий, сутуловатый, с покорным заискивающим видом. Его тяжелые синеватые челюсти придавали его лицу какой-то особенно плотоядный характер; налитые желчью глаза смотрели хмуро, и при этом его старании угодить и быть приятным создавался какой-то странный контраст. Лицо его ясно выражало ум, темперамент и какие-то разбойничьи, пиратские смелость и коварство, но отнюдь не мелкое мошенничество или мелкий обман. Его манеры, в то время как он улыбаясь смотрел на принцессу, были изысканно вежливы и галантны, но отнюдь не изящны и не элегантны.
– Может быть, – сказал он, – мне теперь следовало бы почтительнейше откланяться. Я не должен заставлять своего государя дожидаться в приемной, а потому давайте решим вопрос теперь же.
– А его никак нельзя отложить? – спросила она.
– Это совершенно невозможно, – ответил Гондремарк. – Ваше высочество сами это видите. В начальном периоде мы легко могли извиваться, как змеи, но когда дело дошло до ультиматума, то нет другого выбора, кроме как быть смелыми, как львы. Если бы принц пожелал остаться в отсутствии еще несколько дней, это было бы, конечно, лучше, но теперь мы зашли уже слишком далеко, для того чтобы откладывать или оттягивать свое решение.
– Что могло привести его ко мне, – подумала принцесса вслух, – и именно сегодня? Сегодня, а не в другой какой-нибудь день!
– У таких людей, созданных для помехи другим людям, есть, очевидно, свой инстинкт, – заметил Гондремарк. – Но вы, во всяком случае, преувеличиваете опасность. Подумайте только о том, сколько мы уже успели сделать и вопреки каким препятствиям, в каких затруднительных условиях! Неужели же этот Пустоголовый… Да нет!
И он, смеясь, подул на кончики своих пальцев, как будто он сдувал с них пушинку. |
