– Фи, ваше высочество, кость! Какое сравнение! Вы, как я вижу, привезли из ваших лесов чисто охотничьи манеры, – засмеялась одна из дам.

– Но заметьте, мадам, что кость – это то, что всего дороже для собаки! – сказал принц. – Ах, я вижу мадам фон Розен!..

И, отойдя от группы дам, с которыми он только что так весело чирикал, он направился к амбразуре окна, в которой стояла эта дама.

Графиня фон Розен все это время хранила молчание и, казалось, была удручена какой-то мыслью, но по мере приближения принца она ожила, и лицо ее как будто начало сиять радостью. Она была высока и стройна, как нимфа[9 - Нимфы – в античной мифологии низшие божества, олицетворявшие силы природы, прекрасные молодые девушки. Нимфы различались согласно местам их обитания: наяды жили в водоемах, дриады – на деревьях. Зачастую у отдельного водоема или дерева была своя нимфа.], и держалась прямо, легко и грациозно, и лицо ее, довольно красивое даже в спокойном состоянии, как-то начинало светиться и искриться улыбками, меняясь под впечатлением мысли и оживления. Она хорошо пела в свое время, и теперь, даже в разговоре, голос ее звучал красиво, разнообразно, иногда в низких глубоких теноровых нотах, иногда переходя в верхний регистр, наподобие серебристого, как говорят французы, жемчужного смеха (un petit rire perle?). Будучи немолода, эта женщина еще сохранила значительную долю своих прежних очарований, которые она обычно как будто старалась скрыть и вдруг в какой-нибудь момент нежности открывала перед вами свою сокровищницу и озадачивала, поражала вас своими богатствами, как ловкий фехтовальщик поражает вас своим оружием. Сейчас это были только высокая фигура и лицо со следами былой красоты и несомненным отпечатком бешеного темперамента; а спустя минуту оно преображалось, как преображается бутон в раскрывшийся цветок: оно сияло нежностью, светилось радостью, искрилось задором и горело внутренним чувством. У этой женщины всегда был наготове скрытый кинжал для отражения робких поклонников. Принца Отто она встретила взглядом, полным нежности и веселья.

– Наконец-то вы пришли ко мне, Prince Cruel! – сказала она, смеясь. – Бабочка вы, порхающая с цветка на цветок, пестрая легкая бабочка! Что же, разве я недостойна поцеловать вашу руку? – спросила она, глядя на него.

– Мадам, – сказал он, – это я должен целовать вашу. – И он склонился и поднес ее руку к губам.

– Вы отказываете мне во всяком снисхождении, – заметила она, улыбаясь.

– Скажите мне, какие у нас новости здесь, при дворе? – спросил Отто. – Я обращаюсь к вам как к живой газете. Что здесь происходит?

– Что? В этом стоячем болоте? – усмехнулась она пренебрежительно. – Мне кажется, что весь свет заснул и поседел в своей дремоте. – Мне кажется, что он не пробуждался и в нем не было движения чуть не целую вечность; последним событием, произведшим на моей памяти сенсацию, было, когда моя гувернантка оттаскала меня за уши или дала мне затрещину. Впрочем, нет, я клевещу на себя и на ваш заколдованный дворец! Последнее сенсационное событие – вот оно! – И она стала рассказывать что-то, прикрываясь веером, сопровождая свой рассказ многозначительными взглядами, оснащая его лукавыми намеками и другими прикрасами искусного рассказчика. Остальные присутствующие незаметно отошли подальше, так как подразумевалось, что графиня фон Розен была в милости у принца. Но, несмотря на это, графиня тем не менее часто понижала тон до шепота, и головы разговаривавших склонялись близко одна к другой.

– А знаете ли, – сказал наконец Отто, смеясь, – что вы единственная занимательная и интересная женщина в целом свете.