– А знаете ли, – сказал наконец Отто, смеясь, – что вы единственная занимательная и интересная женщина в целом свете.

– О, вот до чего вы додумались! – воскликнула она.

– Да, мадам, я становлюсь умнее с годами.

– С годами? – повторила она. – Ах, зачем вы упоминаете об этих предателях? Впрочем, я не верю в года! Календарь – обманщик!

– Я думаю, что вы, пожалуй, правы, – сказал принц, – потому что за шесть лет, что мы с вами друзья, я заметил, что вы все становитесь моложе.

– Ах, льстец! – воскликнула графиня, но затем продолжала уже другим тоном: – Впрочем, зачем я это говорю? Ведь я даже в то время, когда протестую, думаю обратное. С неделю назад я имела довольно продолжительное совещание с моим главным советником – с зеркалом! – и оно ответило мне: «Нет еще!» Я таким образом аккуратно каждый месяц изучаю свое лицо и испытываю себя. О, поверьте, это очень торжественные минуты! А знаете ли вы, что я сделаю, когда зеркало мне ответит: «Да, прошло твое время, ты состарилась!» Знаете вы, что я сделаю тогда?

– Нет, я не умею угадывать, – сказал принц.

– И я также не умею; дело в том, что выбор так велик! Есть самоубийство, картежная игра, азартные игры; есть ханжество, есть мания составления мемуаров и есть политика Я полагаю, что всего вероятнее я ухвачусь за последнюю.

– Это скучная штука, – заметил Отто.

– Нет, – возразила она, – это нечто, что мне больше всего нравится. Прежде всего, это, можно сказать, родная сестра болтовни, сплетен и пересудов, словом, всего того, что так несомненно занимательно. Например, если бы я сказала вам, что принцесса и барон ежедневно выезжали вместе верхом осматривать новые пушки, то это будет, если хотите, или скандальной сплетней, или политикой – по желанию, в зависимости от того, как я построю свою фразу, – так что я являюсь, так сказать, алхимиком, совершающим превращение простой сплетни в политическое сообщение или обратно. Они бывали везде и повсюду вместе во все время вашего отсутствия, – продолжала графиня, заметно оживляясь по мере того, как она видела, что лицо принца омрачалось. – Ведь это не более как самая обычная салонная болтовня, но если я добавлю: «Их везде приветствовали криками «hoch!», – то от этих двух-трех слов сплетня превращается в политическое известие или сообщение.

– Будем говорить о чем-нибудь другом, – сказал Отто.

– Я только что хотела предложить вам то же самое, – отозвалась фон Розен. – Или, вернее, будем говорить о политике. Знаете ли вы, что эта война чрезвычайно популярна, популярна до того, что принцессу Серафину приветствуют и превозносят!

– Все на свете возможно, мадам, – сказал принц, – и в числе всего остального то, что мы идем навстречу войне; но я даю вам мое честное слово, что мне неизвестно, с кем мы будем воевать.

– И вы миритесь с этим?! – воскликнула она. – Я, конечно, отнюдь не претендую на мораль и признаюсь чистосердечно, что всегда презирала глупую овцу или ягненка и питала романтическое чувство к волку! И потому я говорю: пусть же будет положен конец этой роли безобидного ягненка. Покажите всем, что у нас есть принц, потому что мне надоело уже это бабье царство! Это царство прялки и веретена.

– Мадам, – сказал Отто, – я всегда думал, что вы принадлежите к той партии.