Итак, после трех лет беспрепятственного пользования право подписи государственных документов и бумаг должно было быть отнято у Серафины. Это было уже даже более чем обидой или оскорблением; это была, так сказать, принародная пощечина, всенародное посрамление – позор, которого Серафина не в силах была вынести. Она не задумалась над тем, каким образом ей досталось это право, как она его получила, но взвилась на дыбы, как горячий конь под ударом арапника, и приготовилась к прыжку, как раненый тигр.

– Довольно! – крикнула она. – Я подпишу приказ о его заключении. Когда он может быть увезен отсюда?

– Мне необходимо не менее двенадцати часов, чтобы собрать надежных людей, и, кроме того, всего лучше сделать все это ночью. Скажем, завтра в полночь, если вам будет благоугодно, – сказал барон.

– Превосходно! – отозвалась она. – Мои двери всегда для вас открыты, барон фон Гондремарк, и как только приказ будет готов, принесите мне его сюда для подписи.

– Государыня, – сказал барон, – одна вы из всех нас не рискуете в данном случае своей головой. Поэтому, во избежание всякого рода затруднений и проволочек, я осмеливаюсь почтительнейше предложить вам написать и подписать этот указ весь от начала до конца вашей рукой.

– Вы правы, – сказала принцесса.

Тогда он положил перед ней на стол черновик приказа и почтительно отошел в сторону; она переписала приказ, перечитала его, и вдруг злая, жестокая усмешка показалась у нее на лице.

– Я и забыла про его марионетку, – сказала она. – Пусть они составят друг другу компанию, – добавила принцесса и приписала в приказе имя доктора Готтхольда, который также приговаривался к заключению в замке.

– Ваше высочество всегда обо всем подумаете. Как видно, ваше высочество обладает лучшей памятью, чем ваш покорный слуга, – сказал барон, и, получив в руки роковой документ, он в свою очередь внимательно просмотрел его. – Прекрасно! – сказал он. – Теперь остается только подписать.

– Вы появитесь сегодня в гостиной, барон? – спросила она.

– Я полагаю, что это будет лучше, – ответил он, – чтобы избежать публичного скандала. Дело в том, что все, что может подорвать мое значение в общественном мнении, может повредить нам в ближайшем будущем, – сказал Гондремарк.

– Вы правы, – согласилась принцесса и протянула ему руку, как старому другу, как равному себе.

Глава 9

Цена речной фермы. Тщетная слава предшествует падению

Пистолет был, так сказать, разряжен, и при обыкновенных условиях эта сильная, яркая сцена, разыгравшаяся в зале совета, вероятнее всего, истощила бы совершенно весь запас энергии, гнева и возмущения, каким мог располагать Отто. При иных обстоятельствах он, вероятно, начал бы после того обсуждать и осуждать свое поведение на совете; стал бы припоминать все, что было сказано правдивого и разумного Серафиной, и совершенно позабыл бы все, что было едкого, обидного и несправедливого в ее словах, и спустя полчаса дошел бы, несомненно, до того состояния, в каком добрый католик спешит к исповедальне, а добрый пьяница прибегает к бутылке. Но на этот раз два маловажных обстоятельства поддерживали в нем бодрость духа.