|
Вы были все время не только моей помощницей, но вы создали меня, вы были моей вдохновительницей, источником и началом каждой моей мысли, каждого моего замысла. И когда мы вместе подготовляли нашу политику, взвешивая и обсуждая каждый шаг, как часто вы поражали и восхищали меня вашей проницательностью, вашей предусмотрительностью и вашей чисто мужской трудоспособностью, вашей смелостью и решимостью. И вы знаете, что это не слова лести; ваша совесть вторит тому, что я вам говорю. Урвали ли вы от дела хоть один день? Предавались ли вы забавам и развлечениям? Молодая и прекрасная, вы жили все эти годы исключительно одним тяжелым умственным трудом, изнуряющей умственной работой, терпеливой и настойчивой обработкой различных мелочей. Но вы получите свою награду! Падение Бранденау положит основание трону вашего будущего царства, быть может, вашей империи!
– Какие мысли таятся у вас в голове? – спросила принцесса. – Разве теперь не все погибло?
– Нет, моя принцесса! И я вам скажу, что одна и та же мысль таится и в моей голове, и в вашей! – ответил он.
– Клянусь вам, барон фон Гондремарк, всем, что у меня есть святого, у меня нет решительно никакой мысли в данный момент; я подавлена, я уничтожена…
– Вы говорите так, потому что смотрите на чувственную, страстную сторону своей богатой, благородной натуры, которая только что подверглась жестокому оскорблению, в которой еще живет горечь недавней обиды; но загляните в ваш рассудок и спросите его, что он подсказывает вам; загляните в свой ум, а не в свое сердце, и скажите мне.
– Я ничего, ничего не вижу там, ничего, кроме возмущения! – сказала она.
– Не совсем так. Вы видите там одно слово, словно выжженное огненными буквами, и это слово – «отречение»!
– О! – воскликнула Серафина. – Жалкий трус! Он все решительно взвалил на мои плечи. И в минуту испытания и опасности он поражает меня в спину. Нет в нем ничего: ни уважения, ни любви, ни мужества! Свою жену, свое достоинство, свой трон и честь своих предков – он все забыл!
– Да, – подтвердил Гондремарк. – Уж одно это слово «отречение» чего стоит. Но в нем я вижу мерцание новой зари.
– А-а!.. Мне кажется, что я читаю ваши мысли… – промолвила принцесса. – Но это безумие, чистейшее безумие, барон! Я еще более непопулярна, чем он, вы это знаете! Они могут мириться с его слабостями, могут извинять его легкомыслие, и все же, хотя и осуждают его, но любят, меня же народ ненавидит!
– Такова неблагодарность толпы, – сказал Гондремарк. – Но мы здесь шутим, а я желал бы высказать вам открыто мою мысль. Человек, который в момент опасности говорит об отречении, в моих глазах не более как вредное животное. Я говорю резко, мадам, потому что говорю серьезно; теперь не время жеманиться и подыскивать мягкие выражения. Трус, занимающий известное общественное положение, опаснее огня! Мы сейчас находимся на кратере вулкана, и если этому человеку будет дана воля, то не пройдет недели, как Грюневальд захлебнется в крови невинных! Вы знаете, что я говорю правду; мы с вами не бледнея смотрели на эту всегда возможную катастрофу. Для него это, конечно, быть может, ничто, потому что он в случае взрыва преспокойно отречется. Отречься! Боже правый! Как мог выговорить подобное слово прирожденный государь! И тогда что станется с этой несчастной страной, с этим народом, порученным его заботам и попечениям, с этими сотнями и тысячами жизней мужчин и честью женщин!..
При этом голос Гондремарка как будто сорвался; но он очень скоро совладал со своим волнением и продолжал:
– Вы, мадам, относитесь более серьезно к своим обязанностям, к своей ответственности. |
