При этом неожиданном и странном взрыве весь совет точно остолбенел.

– Мадам, – сказал барон, серьезно встревоженный, позабыв даже свою обычную осторожность. – Сдержитесь!

– Обращайтесь ко мне, барон! – крикнул принц. – Я не желаю допускать этих перешептываний!

Серафина разразилась рыданиями.

– Государь! – воскликнул барон, встав со своего места. – Эта дама…

– Еще одно замечание, барон фон Гондремарк, и я прикажу вас арестовать.

– Ваше высочество – мой господин и повелитель, – сказал Гондремарк, почтительно кланяясь.

– Советую вам чаще вспоминать об этом, – сказал Отто. – Господин канцлер, возьмите все эти бумаги и отнесите их в мой кабинет. Господа, совет распущен!

Сказав это, принц встал, поклонился и вышел из зала заседаний в сопровождении Грейзенгезанга и секретарей; почти в тот же момент приближенные дамы принцессы, вызванные сюда поспешно дежурным камергером, вошли из другой двери в зал заседания, чтобы проводить принцессу в ее апартаменты.

Глава 8

Сторонники войны начинают действовать

Полчаса спустя Гондремарк был уже снова в кабинете Серафины, где они заперлись на ключ.

– Где он теперь? – спросила принцесса, как только Гондремарк вошел в комнату.

– Он сейчас в своем кабинете, мадам, с канцлером и секретарями, – сказал барон, – и, чудо из чудес, он занимается государственными делами!

– Ах! – вздохнула она. – Он, как видно, рожден для того, чтобы мучить меня! Боже, какое падение! Какое унижение! Такой блестящий план и рушится из-за таких пустяков! Но теперь все потеряно, и ничего тут не поделаешь.

– Нет, мадам, ничего не потеряно; напротив, даже, можно сказать, кое-что найдено! Прежде всего вы нашли правильную оценку его особы, вы увидели его таким, каков он есть на самом деле, как вы видите все остальное, где не замешаны ваше доброе сердце и ваша снисходительность, иногда излишняя; теперь вы видите его своим рассудочным, беспристрастным взглядом государственного человека, а не впечатлительной женщины. До тех пор, пока он имел право вмешиваться в предполагаемое, могущее создаться государство могло представляться лишь в далеком будущем. Я вступил на этот путь, предвидя все его опасности; даже и к тому, что теперь произошло, я был готов; это не было для меня невероятной неожиданностью; но, мадам, я знал две вещи, и я был в них абсолютно уверен: я знал, что вы рождены, чтобы повелевать, а я рожден, чтобы служить; я знал, что благодаря редкой случайности рука нашла то орудие, которое ей было нужно, и с первого момента нашей встречи я был уверен, как уверен и сейчас, что никакой законный балагур или фигляр не в силах поколебать или расстроить этот союз.

– Вы говорите, что я рождена, чтобы повелевать! – воскликнула она. – А мои слезы, вы забыли?

– Ведь это были слезы Александра Македонского, мадам! – воскликнул Гондремарк. – Эти слезы не только растрогали, они потрясли меня! Была минута, когда я забылся, – даже я! Но неужели вы думаете, что я не заметил, что я не восхищался вашим поведением вплоть до этого момента? Что я не оценил вашего громадного самообладания? Видит бог, это было великолепно! Царственно! Это стоило посмотреть! Это надо было видеть!

Он с минуту молчал, желая произвести больший эффект.