– Эта вечная несправедливость кличек и поговорок! – воскликнул Отто. – Это пристрастие женщин к женщине, когда в них говорит зависть, – вот из чего слагаются часто репутации! И если она, как ты говоришь, сомнительной репутации, то кто же такой этот Гондремарк?.. Будь она мужчина…

– Это было бы все равно, – возразил Готтхольд грубо. – Если я вижу мужчину уже в тех годах, когда от него можно требовать рассудительности, говорящего одни двусмысленности и хвастающегося своими пороками и своей порочностью, то я отплевываюсь от него и говорю ему: «Вы, милый друг, даже не джентльмен». Ну а она даже не дама!

– Она мой лучший друг, и я желаю, чтобы ее уважали! – сказал Отто.

– Если она твой друг, то тем хуже для тебя. Этим дело не кончится, можешь быть уверен.

– А-а! – воскликнул Отто. – Вот оно, ваше милосердие людей добросовестных! Всякое зло приписывается плоду, если на нем есть пятнышко. Но я могу тебе сказать, что госпожа фон Розен гораздо выше и лучше своей репутации и что ты к ней чудовищно несправедлив.

– Ты можешь сказать лишь это? – грубо спросил доктор. – Так что же, ты ее испробовал? Ты переступил с ней границы?

Кровь бросилась в лицо Отто.

– А! – крикнул Готтхольд. – Теперь посмей взглянуть в лицо твоей жене! И красней перед ней за себя. Эта женщина, которую ты взял за себя и затем потерял! Она воплощение женской красоты, вся ее душа отражается в ее глазах! Это настоящая женщина, Отто!

– Ты, я вижу, изменил свое мнение о Серафине, – сказал Отто.

– Изменил! – воскликнул доктор, покраснев. – А разве я был когда-нибудь иного мнения о ней? Признаюсь, я восхищался ею там, в зале совета, когда она сидела молча и неподвижно, и только нога ее нервно стучала под столом по ковру; я любовался ею, как любовался бы ураганом! И будь я один из тех людей, которые решаются на брак, то именно она, а не другая была бы той приманкой, тем соблазном, который мог бы заставить меня решиться на что-нибудь подобное! Она манит, как Мексика манила Кортеса[17 - Кортес Фернандо (1485–1547) – испанский конквистадор, завоеватель Мексики (1520–1521). Открыл Калифорнию (1536).]: предприятие трудное, опасное, и туземцы враждебные, скажу – даже жестокие, но метрополия вымощена золотом и легкий ветерок дышит райскими ароматами. Да, мне кажется, что я мог бы пожелать быть этим завоевателем! Но волочиться за фон Розен! Нет, воля твоя, этого я понять не могу и никогда не пойму! Никогда! Чувственность? Я отвергаю эту чувственность! Что она, в сущности, собой представляет? Зуд! Любопытство!..

– Да ты кому это говоришь? – воскликнул Отто. – Я думаю, что ты лучше, чем кто-либо, знаешь, что я люблю свою жену!

– О, «люблю»! – засмеялся Готтхольд. – Любовь – великое слово, оно, конечно, встречается во всех словарях, и все охотно злоупотребляют им, но если бы ты ее действительно любил, она платила бы тебе тоже любовью. Скажи мне, что она требует? Немного рвения, немного напряжения – вот и все!

– Тяжело любить за двоих, – промолвил принц.

– Тяжело? А в этом пробный камень! Я хорошо знаю своих поэтов! – воскликнул доктор. – Мы все лишь прах, лишь пыль и пламя! Мы все слишком безводны, чтобы выносить палящий зной жизни; любовь, как тень большой скалы, должна нам дать прохладу, и приют, и отрадный отдых, да и не только возлюбленному, но и его любовницам и детям, которыми они награждают их; и даже друзья их должны находить отдых и покой на краю этого невозмутимого мира! Та любовь не любовь, которая не может создать себе прочного домашнего очага! А ты, ты зовешь любовью ссоры и свары и вечную воркотню и упреки, выискивание вины и обид! Ты зовешь любовью перечить ей во всем, попрекать в лицо, открыто обвинять и оскорблять! Это любовь?!

– Готтхольд, припомни, ты несправедлив! Ведь я тогда отстаивал интересы моей страны, – сказал Отто.