На это Готтхольд ничего не сказал, а только опустил глаза и стал медленно поглаживать подбородок.

– Ты этого не одобряешь? – воскликнул Отто. – В таком случае ты просто флюгер.

– Наоборот, мои наблюдения подтвердили мои опасения; ничего из этого не выйдет, Отто, слышишь ли ты меня? Ничего не выйдет, говорю я тебе!

– Из чего ничего не выйдет? – спросил принц, почувствовав при этом болезненный укол в самое сердце.

– Из всей этой затеи, – сказал Готтхольд. – Ты непригоден, ты неприспособлен для серьезной деятельной деловой жизни; у тебя нет привычки к упорному, часто безуспешному труду, нет удержу и терпения, а все это, безусловно, необходимо. Твоя жена в этом отношении несравненно лучше тебя; и хотя она находится в скверных руках, все же она умеет держать себя совсем иначе, чем ты. Она, во всяком случае, деловая женщина, а ты, дорогой мой мальчик, ты просто везде и всюду остаешься самим собой. Тебя я отсылаю обратно к твоим забавам и развлечениям. Как улыбающийся добродушный наставник, я даю тебе пожизненный отпуск. Да, – продолжал он, – для каждого из нас наступает такой день, когда мы вынуждены бываем снова вернуться к нашей собственной философии. Я дошел до того, что начал сомневаться отчасти решительно во всем! И если бы в атласе познаний были два предмета, в которые я меньше всего верил из числа всех существующих на свете познаний, то это были бы политика и мораль. Я должен тебе сказать, что у меня была какая-то предательская, можно сказать, змеей вкрадывавшаяся в мою душу нежность и любовь к твоим порокам, потому что все они были отрицательные и льстили моей философии, так что я называл их почти добродетелями. Но вот оказывается, что я был не прав, Отто, да, я отрекаюсь от своей скептической философии, и я вижу твои недостатки теперь в совершенно ином свете; я вижу, что они непростительны и что им нет извинения. Ты непригоден быть супругом. И даю тебе мое честное слово, что я предпочел бы видеть человека, умело делающего зло, чем пытающегося неумело и ощупью делать добро.

Отто молчал, в высшей степени раздраженный и разгневанный, а доктор продолжал, переведя дух:

– Я начну с менее важного факта – с твоего поведения по отношению к твоей жене. Я слышал, ты был у нее и у вас произошло объяснение. Быть может, это было хорошо, быть может, дурно – я не знаю и судить об этом не берусь; во всяком случае, ты раздражил ее, возбудил ее неудовольствие, ее гнев. В зале совета она оскорбляет тебя, ты платишь ей таким же оскорблением, и это делает мужчина по отношению к женщине, муж по отношению к жене, публично, при свидетелях! Вслед за этим ты намереваешься отнять у нее право подписи; весть об этом бежит, распространяется с быстротой огня, упавшего на пороховую дорожку; как ты думаешь, может она когда-либо простить тебе это? Женщина молодая, женщина честолюбивая, сознающая свои способности, которые, несомненно, превышают твои, и ты думаешь, что она простит тебе это? Никогда! А в конце концов, в такой критический момент твоих супружеских отношений ты в тот же вечер у всех на глазах удаляешься в оконную нишу с этой госпожой фон Розен. Я, конечно, не допускаю мысли, чтобы в этом было что-нибудь предосудительное, но это было явное, обидное и бесполезное проявление твоего неуважения и пренебрежения к жене. Всем известно, что это непристойная женщина…

– Готтхольд, – остановил его Отто, – я не хочу слышать ничего дурного о графине!

– Ну, ты, во всяком случае, не услышишь о ней ничего хорошего! – огрызнулся Готтхольд. – И если ты хочешь, чтобы репутация твоей жены была безупречной, то ты прежде всего должен был бы позаботиться о том, чтобы очистить свой двор от всяких особ, пользующихся сомнительной репутацией.