|
Но тем не менее в тот момент, когда он поднял мешок с деньгами и направился к тому месту, где его ожидал грум, он ощущал какое-то чувство неловкости, сознавая, что многие чувствительные места его совести были болезненно задеты. Сбиться с надлежащего пути и затем быть направленным на истинный путь является для человеческого, и особенно для мужского, самолюбия, так сказать, двойным испытанием. То, что он сам убедился в своей слабости и возможной неверности, потрясло его до глубины души; и в этот самый момент слышать о верности жены, несмотря на все искушения и соблазны, окружающие ее со всех сторон, слышать об этом от женщины, которая не любила ее, было так горько и так тяжело, что он едва мог вынести этот удар.
Он успел уже сделать половину пути от Летящего Меркурия к фонтану, где его ждал грум. Тогда мысли его начали несколько проясняться, и при этом он был чрезвычайно удивлен, убедившись, что в его душе говорит сейчас какое-то злобное чувство. Он остановился, как бы досадуя на что-то, и в сердцах ударил рукой по маленькому кустику на краю аллеи. Из куста разом вылетела при этом целая стая разбуженных воробьев, которые мгновенно рассыпались и разлетелись во все стороны и исчезли в густой чаще сада Принц бессмысленно смотрел им вслед и, когда все они разлетелись, уставился так же бессмысленно на далекие звезды.
«Я зол, – подумал он, – но по какому праву? На каком основании? – спрашивал он себя и тут же отвечал: – Без всякого права и без всякого основания!» Но тем не менее он все-таки был зол на всех и на все. Он проклинал в душе и фон Розен, но в тот же момент раскаивался и упрекал себя в неблагодарности и несправедливости. Мешок с деньгами казался ему ужасно тяжелым, он положительно оттягивал ему руку.
Когда он наконец дошел до фонтана, то частью от досады, частью из фанфаронства он сделал непростительную неосторожность. Он смело и открыто отдал мешок с деньгами вороватому груму.
– Сохрани эти деньги у себя. Завтра я зайду к тебе за ними; здесь очень большая сумма, – добавил он, – но я доверяю ее тебе, и из этого ты видишь, что я не осудил тебя бесповоротно.
И он самодовольно удалился, как будто совершив какой-нибудь великодушный поступок. Надо сказать, что это было дело далеко не легкое; это была отчаянная попытка ворваться снова в неприступную крепость самоуважения, и, как почти все такие отчаянные попытки, она оказалась в результате бесплодной. Он вернулся к себе и лег в постель, но до самого рассвета беспокойно ворочался и метался из стороны в сторону, а затем, когда уже начало светать, совершенно неожиданно для себя заснул тяжелым, свинцовым сном. Когда он проснулся, то было уже десять часов. Пропустить условленное время, не явиться на назначенное им самим свидание со стариком Киллианом Готтесхеймом после всего того, что было сделано ради этого, было бы слишком ужасно; и он стал торопиться что было мочи. Он разыскал грума, который по чудесной случайности оказался верным человеком на этот раз, вскочил на коня, и всего за несколько минут до полудня вошел в комнату для посетителей в скромной гостинице «Утренняя звезда».
Киллиан Готтесхейм был уже здесь, в своем воскресном наряде, в котором он смотрелся сухощавее и сухопарнее, чем в домашнем платье; над разложенными на столе документами и бумагами, как часовой на часах, стоял нотариус из Бранденау; а хозяин гостиницы и его слуга должны были служить свидетелями при совершении купчей и уплаты денег за ферму. Чрезвычайная почтительность, с какой этот важный барин – хозяин гостиницы – относился к Отто, произвела на старика крестьянина несомненное впечатление и даже удивила его, но только когда Отто взял перо и поставил свою подпись на бумаге, у старика вдруг раскрылись глаза и он понял всю правду.
– Его высочество! – воскликнул он, задыхаясь. |
