– Подумайте только, что я теперь переживаю, каковы мои страдания и мои муки! Если вы так страдаете от чувства деликатности, то поймите, что же должна испытывать я в момент подобного унижения, когда отказываются принять от меня даже простую дружескую услугу… Да, вы предпочли бы даже украсть, чем взять от меня, – вот насколько вы презираете меня! Вы предпочитаете растоптать мое сердце, чем принять от меня маленькое одолжение! О, как вы беспощадны, как вы жестоки!!! Сжальтесь надо мной!.. Отто, Отто, из сострадания, из простого сострадания к женщине молю вас – не отвергайте моей услуги! – И она продолжала обнимать его колени. Но вот ее рука поймала его руку, и она принялась покрывать эту руку горячими, страстными, безумными поцелуями, и от этих поцелуев у него закружилась голова.

– О, – воскликнула она, – теперь я понимаю! Теперь я вижу, почему вы так упорствуете, потому что я стара, нехороша, недостаточно прекрасна! О, ужас, о, унижение! – И она разразилась неудержимыми рыданиями.

Теперь принцу приходилось утешать и успокаивать ее, и, прежде чем он успел потратить много слов, деньги были им приняты. Этот конец был неизбежен! Разве мог устоять этот слабый человек перед такой женщиной! И едва только было получено согласие, как мадам фон Розен мгновенно успокоилась; рыдания прекратились, и она стала благодарить принца своим музыкальным певучим голосом и заняла свое прежнее место на противоположном конце скамейки, на почтительном расстоянии от Отто.

– Теперь вы сами видите, – сказала она, – почему я вас просила, чтобы ваш вор остался подальше от нас, и почему я пришла сюда одна. Вы понимаете, как я дрожала за свои сокровища!

– Мадам, – отозвался Отто, и в голосе его звучали слезы, он сдерживался, чтобы не зарыдать, – пощадите меня! Вы слишком добры, слишком великодушны!

– Вы положительно удивляете меня, принц, – сказала она. – Ведь вы избегли крупного безумства, громадной ошибки; вы получили возможность исполнить обещание, данное вами старому крестьянину – арендатору фермы; вы нашли превосходное помещение денег для вашего друга; вы предпочли оказаться сердечным и великодушным, вместо того чтобы подчиниться пустому предрассудку, – и после всего этого вы как будто чего-то стыдитесь! Вы осчастливили женщину, которая вам беззаветно преданна, и после того вы тоскуете, как горлица, потерявшая своего голубка! Полноте, ободритесь! Воспряньте духом! Я знаю, что поступить совершенно правильно нелегко, что такого рода подвиги почти всегда действуют угнетающе на нашу от природы испорченную натуру, но ведь вы не обязаны и впредь поступать так же и потому простите себе на этот раз ваш добродетельный поступок и посмотрите мне прямо в лицо да постарайтесь улыбнуться!

И он взглянул ей прямо в лицо. Когда мужчина хоть на мгновение был в объятиях женщины, он уже видит ее в другом, совершенно особом свете – он ее видит как бы в ореоле; тем более в такое время ночи, при звездном сиянии, в таинственной тишине дремлющего парка, на фоне темного полумрака она покажется вам непременно дивно хороша! На волосах играет мягкий звездный свет, ложась капризными причудливыми бликами; глаза вам кажутся небесными, а весь овал лица и все черты как-то сливаются при трепетном сиянии далеких звезд; вам она представляется каким-то художественным эскизом, прелестным наброском, в котором фантазия сливается с действительностью, в котором чувствуется какая-то неуловимая, неясная, но чарующая прелесть. И когда Отто взглянул ей в лицо, он как-то разом утешился в том, что потерпел поражение и не устоял; он точно ожил и заинтересовался этой женщиной.

– Нет, – сказал он.