|
Гондремарк в домашней обстановке являлся, так сказать, прямой противоположностью Гондремарка официального, Гондремарка, находящегося при исполнении своих обязанностей. Теперь у него был вид добродушного толстяка жуира, который как нельзя лучше шел ему. Черты его лица носили отпечаток ума и грубой наглости, смягченной добродушием; то же самое обнаруживалось теперь и во всей его манере: казалось, что вместе со своей сдержанностью и льстивостью он одновременно сбросил с себя и лукавство, и притворство, и присущий ему обыкновенно в присутствии посторонних мрачный и угрюмый вид, заставлявший его всегда казаться особенно тяжеловесным и неуклюжим. Теперь в выражении его лица не было ничего мрачного и зловещего; он просто отдыхал, грея спину у огня камина, как громадное благородное животное.
– Ага! – воскликнул он радостно. – Наконец-то!
И сделал шаг навстречу госпоже фон Розен. Но графиня молча вошла в комнату, кинулась в стоявшее на ее пути большое и глубокое кресло и скрестила вытянутые вперед ножки. Вся закутанная в кружево и бархат, в красиво обрисовывающих ее далеко выдвинутые вперед ножки тонких черных шелковых чулках, кокетливо выделявшихся на снежно-белом фоне ее юбок, с пышной округлостью ее тонкого, стройного, почти девического стана, она представляла собой странный контраст с этим громоздким, тяжеловатым черноволосым сатиром, гревшимся у огня.
– Сколько раз вы посылали за мной? – крикнула она. – Это, наконец, компрометирует меня!
На это Гондремарк добродушно рассмеялся.
– Ну, раз мы заговорили об этом, – сказал он, – то какого черта вы делали все это время? Ведь вас до самого утра не было дома!
– Я раздавала милостыню, – сказала она, двусмысленно усмехаясь.
Барон опять громко и весело захохотал.
Дело в том, что в домашнем обиходе это был большой весельчак.
– Какое счастье, что я не ревнив! – заметил он. – Ты знаешь мое правило: свобода действий и удовольствий обыкновенно идут рука об руку, а чему я верю, тому я верю! Ты знаешь, что я верю не особенно многому, но все же кое-чему я верю! А теперь перейдем к делам. Читала ты мое письмо?
– Нет, – сказала она, – у меня голова болела.
– Ах так! Ну, в таком случае у меня есть для тебя интересные новости! – воскликнул Гондремарк, заметно оживляясь. – Понимаешь, я положительно с ума сходил от желания тебя видеть всю ночь вчера и все это утро, а тебя, как назло, не было дома! А потом ты чуть не до этих пор спала. Дело в том, что вчера днем я наконец довел свое большое дело до желанного конца; наш корабль благополучно вернулся в порт! Теперь всего еще одно последнее усилие, вернее, один последний удар, и я перестану таскать и носить все под ноги этой заносчивой принцессе Ратафии. Да, теперь можно сказать, что дело сделано и вся эта предварительная работа закончена! Я получил желанное предписание; мало того, у меня теперь в руках ее собственноручный приказ; я храню его у себя на груди. Ровно в двенадцать ночи сегодня принца Пустоголового возьмут, вынут потихоньку из кроватки и, как младенца, как бамбино, стащат и усадят в повозку; а на следующее утро он уже будет любоваться сквозь решетки своего окна в романтическом Фельзенбурге на роскошные окрестности этого живописного замка. Тогда прощай, Пустоголовый! Война пойдет своим чередом, а эта глупая девчонка-принцесса – у меня в руках. Долгое время я был лицом необходимым, теперь я буду единственным! Долго я нес на своих плечах эту сложную интригу, как Самсон нес на своих плечах городские ворота Газы, но теперь я сброшу с себя эту ношу и встану перед народом, выпрямившись во весь рост!
Графиня вскочила на ноги, несколько побледнев от волнения. |
