|
– Анна! Да ты ли это? Вот чему бы я никогда не мог поверить. Успокойся, уверяю тебя всем, что есть самого достоверного на свете, что я никогда не был ее любовником; я мог бы быть им, я полагаю, но до сего времени я ни разу не рискнул сделать ей признания. Она, видишь ли ты, представляется мне чем-то совсем нереальным; это какой-то подросток, девчонка, какая-то жеманная кукла! Она то хочет, то не хочет: на нее никогда ни в чем нельзя положиться; каждую минуту у нее какая-нибудь новая фантазия или причуда. Уговорить ее вообще нетрудно, но положиться, понадеяться на нее нельзя! До сих пор я умел заставлять ее поддаваться мне без содействия любви и приберегал это оружие на самый крайний, решительный момент, в том случае, если бы какое-нибудь отчаянное средство могло мне понадобиться. И я говорю тебе, Анна, – добавил он строго и серьезно, – в этом ты должна переломить себя и подобных, никогда не бывавших у тебя приступов ревности больше не допускать. Между нами не должно быть никаких возмущений, никаких вздорных волнений и препирательств. Я держу это жалкое маленькое существо под гипнозом моего обожания к ней, и если бы только она пронюхала о наших с тобой отношениях… Ведь ты знаешь, она такая сумасшедшая, такая вспыльчивая и при этом такая собака на сене, что она способна, невзирая ни на что, испортить нам всю игру!
– Все это прекрасно, – отозвалась графиня, – но я спрашиваю вас: с кем вы проводите все ваши дни? И чему прикажете вы мне верить – вашим ли словам или вашим поступкам?
– Анна, да я тебя не узнаю, черт бы тебя побрал! Да неужели же ты сама не видишь? – воскликнул Гондремарк. – Ведь ты же меня знаешь. Разве это похоже на меня, чтобы я мог увлечься такой недотрогой? Мне положительно горько и обидно думать, что, после того как мы столько лет были близки с тобой, ты все еще можешь считать меня каким-то трубадуром. И если есть на свете нечто, что мне особенно противно и отвратительно, так это именно вот такие фигурки из берлинской шерсти, как эта принцесса. Мне нужна настоящая женщина, из плоти и крови, из нервов и мускулов, с крепким, сильным, выносливым телом и крепкой и сильной волей – такая, как ты! Ты мне пара! Ты как будто нарочно была создана для меня; ты меня забавляешь не как кукла или игрушка, а развлекаешь, затягиваешь и опьяняешь как азартная игра! И какой мне расчет притворяться с тобой или обманывать тебя? Если бы я не любил тебя, то на что ты мне? Ведь это же ясно как божий день!
– Так ты действительно любишь меня, Генрих? – спросила она, смеясь. – Действительно? Да?
– Да говорю же я тебе, что люблю! – воскликнул он пылко, как юноша. – Я люблю тебя больше всего и больше всех на свете после себя. Если бы я потерял тебя, я положительно растерялся бы окончательно; я был бы совершенно выбит из колеи!
– А если так, – сказала фон Розен, спокойно складывая указ и кладя его в свой карман, – то я готова тебе поверить и принять участие в этом заговоре. Можешь положиться на меня. Так, значит, ровно в полночь? Ведь так ты сказал? И ты, конечно, поручил это дело Гордону? Превосходно! Он ничем не смутится, и к тому же он чужестранец, ему решительно все равно, кто здесь будет управлять государством – принц или принцесса, ты или я.
Гондремарк недоверчиво следил за ней; что-то в ее поведении казалось ему подозрительным.
– Зачем ты взяла указ? – спросил он. – Дай его сюда.
– Нет, – ответила она, – я намерена оставить его у себя, потому что я должна приготовить всю эту проделку. Вы не сможете сделать это дело без меня, иначе вам придется прибегнуть к насилию, а ведь это едва ли желательно. |
