|
Что бы там ни вышло из всей этой затеи, она решила непременно повидаться и побеседовать с принцессой. И перед этой женщиной, которую она так не любила, графиня желала появиться во всеоружии своей красоты. Для нее это было делом всего нескольких минут. У госпожи фон Розен был на этот счет, то есть насчет женского туалета, так сказать, командирский глаз; с первого взгляда она умела уловить и заметить, чего недостает в туалете и что следует добавить или убрать в нем; она отнюдь не принадлежала к числу тех женщин, которые часами сидят в нерешительности, роясь в своих нарядах и уборах, не знают, что надеть и чем себя украсить, и в конце концов после столь долгих размышлений появляются в обществе безвкусно выряженные. Один беглый взгляд в зеркало, небрежно спущенный локон, грациозно взбитые на висках волосы, клочочек тонких старинных кружев, чуть-чуть румян и красивая желтая роза на груди – и все как нельзя лучше! Точно картина, вышедшая из рамы.
– Так хорошо, – решила графиня. – Скажите, чтобы мой экипаж заехал за мной во дворец; через полчаса он должен ожидать меня там, – приказала она мимоходом лакею.
На улице уже начинало темнеть, и в магазинах стали зажигаться огни, особенно в тех, что вытянулись длинным беспрерывным рядом витрин и окон вдоль тенистой аллеи главной улицы столицы принца Отто. Отправляясь на свой великий подвиг, графиня чувствовала себя весело настроенной; ее радовало и интересовало задуманное предприятие; и это настроение, это возбуждение придавали еще большую прелесть ее красоте, и она это хорошо знала. Она шла по тенистой аллее главной улицы, остановилась перед сверкающим бриллиантами магазином ювелира, полюбовалась некоторыми камнями, затем заметила и одобрила выставленный в другом магазине дамский наряд, и когда наконец дошла до густой липовой аллеи, под высокими тенистыми сводами которой мелькали торопливые и ленивые прохожие, то села на одну из скамей и стала обдумывать, предвкушая и оттягивая предстоящее ей удовольствие. Вечер был свежий, но госпожа фон Розен не чувствовала холода, ее согревала внутренняя теплота. В этом тенистом уголке ее мысли светились и сверкали лучше и ярче бриллиантов там, в витрине ювелира; шаги прохожих, раздававшиеся у нее в ушах, сливались для нее в своеобразную музыку.
Что она сделает теперь, спрашивала она себя. Бумага, от которой теперь зависело все, лежала у нее в кармане, и вместе с ней в кармане, можно сказать, лежала судьба и Отто, и Гондремарка, и Ратафии, и даже самого государства, словом, всего этого маленького княжества. И все это весило так мало на ее весах, как пыль; стоило ей положить свой маленький пальчик на ту или другую чашу весов, чтобы вскинуть на воздух все, что лежало на другой чаше! И она радовалась и упивалась своим громадным значением и своей властью и смеялась при мысли о том, как бессмысленно и бесцельно можно было растратить эту громадную власть. Дурман и опьянение властью, эта болезнь кесарей, охватывала минутами ее рассудок. «О, безумный свет! Глупая игрушка пустых случайностей, иногда – пустого женского каприза или прихоти!» – подумала она и довольно громко рассмеялась.
Ребенок с пальцем во рту остановился в нескольких шагах от нее и смотрел со смутным любопытством на эту смеющуюся барыню. Она подозвала его, приглашая подойти поближе, но ребенок попятился назад. Моментально, со свойственной большинству женщин в подобных случаях необъяснимой и беспричинной настойчивостью, она решила приручить маленького дикаря; и действительно, не прошло и нескольких минут, как малыш вполне дружелюбно сидел у нее на коленях и играл золотой цепочкой ее медальона.
– Если бы у тебя был глиняный медведь и фарфоровая обезьянка, – спросила она ребенка, двусмысленно улыбаясь, – которую из двух игрушек ты предпочел бы разбить?
– У меня нет ни медведя, ни обезьянки, – сказал ребенок. |
