– Но вот тут у меня есть светленький флорин, – сказала она, – на который можно купить и то и другое. Я подарю тебе обе эти игрушки, если ты мне скажешь, которую из двух ты не пожалеешь разбить. Ну же, ответь скорее – медведя или обезьянку?

Но бесштанный оракул только пялил глаза на блестящую монету, которую нарядная барыня держала в руке, и не мог отвести от нее своих больших вытаращенных глаз. Никакие ласки и увещевания не могли подвигнуть этого оракула хоть на какой-нибудь ответ. Тогда графиня поцеловала малютку, подарила ему флорин, спустила его на землю и, встав со скамьи, пошла дальше своей легкой пластичной походкой.

«Которого же из двух я разобью? – спрашивала она себя, и при этом она с особым наслаждением провела рукой по своим пышным, тщательно причесанным волосам и, лукаво улыбаясь прищуренными глазами, снова спросила себя: – Которого? – И она взглянула на небо, словно ища там указания или ответа. – Разве я люблю их обоих? Немножко?.. Страстно?.. Или нисколько?.. Обоих или ни того ни другого?! Мне кажется, обоих! – решила она. – Но во всяком случае, этой Ратафии я досажу порядком, будет она меня помнить!»

Тем временем графиня миновала чугунные ворота, поднялась к подъезду и уже поставила ногу на первую ступень широкой, украшенной флагами террасы. Теперь уже совершенно стемнело. Весь фасад дворца светился ярко освещенными рядами высоких окон, и вдоль балюстрады фонари и лампионы горели ярко и красиво. На самом краю западного горизонта еще светился бледный отблеск заката, янтарно-желтый и зеленоватый, как цвет светляков; и она остановилась на дворцовой террасе и стала следить, как там, вдали, догорали и бледнели эти последние светлые точки.

«Подумать только, – размышляла она, – что здесь стою я, как воплощенная судьба, как воплощенный рок, и вместе с тем и Провидение и спасительница – смотря по моему желанию, – и я стою и сама не знаю, за кого мне вступиться и кого погубить! Какая другая женщина на моем месте не считала бы себя связанной обещанием, но я, благодарение Богу, рождена без предрассудков! Я чувствую себя свободной от всяких обязательств, и мой выбор свободен!»

Окна комнат Отто тоже светились, как и остальные окна дворца; графиня взглянула на них и вдруг почувствовала прилив неизъяснимой нежности, которая помимо ее воли подымалась и росла в ее душе.

«Бедный, милый безумец! – подумала она. – Каково-то теперь будет у него на душе, теперь, когда он поймет и почувствует, что все отрекаются от него… Эта девчонка положительно заслуживает того, чтобы он увидел этот ее собственноручный указ! Да, пусть он увидит его, и пускай решит сам».

И, не раздумывая больше ни секунды, она вошла во дворец и послала сказать принцу, что она просит его принять ее немедленно по спешному делу. Ей сказали, что принц находится в своих апартаментах и желает быть один, что он приказал никого не допускать к себе. Но графиня все-таки приказала передать ему свою карточку. Немного погодя камердинер принца вернулся и доложил, что его высочество очень просит извинить его, но что он в настоящий момент никого принять не может, потому что чувствует себя нездоровым.

– В таком случае я напишу ему, – сказала фон Розен и набросала на листке бумаги несколько строк карандашом; она писала принцу, что дело, по которому она хочет его видеть, есть дело чрезвычайной важности, не терпящее отлагательств, что это вопрос жизни и смерти. «Помогите мне, принц, никто, кроме вас, мне в этом помочь не может», – гласила ее приписка.

На этот раз человек вернулся с большой поспешностью и пригласил графиню фон Розен следовать за ним.