– Поймите меня, мадам фон Розен, – возразил принц, краснея гуще прежнего, – в данном случае не может быть речи ни о благодарности, ни о гордости. Волею судеб и неизвестных мне обстоятельств и, несомненно, движимая вашей беспредельной добротой и расположением ко мне, вы оказались приплетенной к моим семейным делам – делам, касающимся только меня одного. Вы не имеете представления о том, что вынесла и выстрадала моя жена, ваша государыня, и потому не вам, да и не мне, судить ее. Я признаю себя глубоко виноватым и перед ней, и перед своей страной и народом; но если бы даже этого не было, то и тогда я назвал бы человека пустым хвастуном, если бы он говорил о своей любви к женщине и вместе с тем отступал перед небольшим унижением, перед уколом его самолюбия. Во всех прописях говорится о том, что человек должен быть готов умереть в угоду любимой им женщины, так неужели же он может отказаться пойти в тюрьму ради того, чтобы угодить ей!

– Любовь! Да при чем тут любовь! – воскликнула графиня. – Что общего между любовью и пожизненным тюремным заключением? – И она призывала и потолок и стены в свидетели своего возмущения и недоумения. – Одному Богу известно, что я думаю о любви не меньше других и ставлю ее очень высоко; я любила не раз и всегда любила горячо; моя жизнь может служить тому доказательством; но я не признаю любовь, по крайней мере для мужчины, там, где она не встречает взаимности! Без взаимного ответного чувства любовь не более как призрак, сотканный из лунного света, самообольщения, самообмана.

– Я смотрю на любовь более отвлеченно и более широко, мадам, хотя я уверен, что не более нежно, чем вы; вы женщина, которой я обязан столь многим, которая проявила ко мне столько душевной доброты, – сказал принц. – Однако все это бесполезные слова! Ведь мы здесь не для того, чтобы вести прения, достойные трубадуров, не так ли?

– Да, но вы все же забываете об одном, а именно, что если она сегодня составила заговор с Гондремарком против вашей свободы, а быть может, и самой жизни вашей, то завтра она может с ним устроить заговор и против вашей чести.

– Против моей чести? – повторил принц. – Как женщина, вы положительно удивляете меня! Если мне не удалось заслужить ее любовь, если я не сумел заставить ее полюбить себя и не сумел сыграть роль мужа, то какое же право я имею требовать что-нибудь от нее? И какая честь может устоять после столь полного поражения! Я даже не понимаю, о какой моей чести может быть еще речь; ведь я становлюсь ей совершенно чужим. Если жена моя меня совсем не любит, то почему мне не идти в ссылку и не дать ей этим той полной свободы, которой она ищет, которой она хочет? И если она любит другого человека, то где мне может быть лучше и спокойнее, чем в той тюрьме? В сущности, кто же виноват в этом, как не я сам? Вы говорите в данном случае, как большинство женщин, когда дело касается не их лично, а других их сестер; вы говорите языком мужчин! Предположим, что я сам поддался бы искушению, а вы лучше, чем кто-либо, знаете, что это очень легко могло случиться, – я, может быть, дрожал бы за свою судьбу, но я все же надеялся бы на ее прощение, и в таком случае мой грех перед ней был бы все же только изменой в чаду любви к ней. Но позвольте мне сказать вам, – продолжал Отто с возрастающим возбуждением и воодушевлением, – позвольте мне сказать вам, мадам, что там, где муж своей пустотой, ничтожеством, своим легкомыслием и непростительными прихотями истощил терпение жены, там я не допущу, чтобы кто-либо, будь то мужчина или женщина, смел осуждать ее и клеймить ее.