– Мне ненавистно даже прикосновение к ним, к этим бумагам, – сказала фон Розен. – Ах, принц, если бы вы только знали, как мне вас жаль!

Наступило непродолжительное молчание.

– А в какое время, мадам, – если вам это известно – должны меня арестовать? – спросил Отто.

– Когда это будет угодно вашему высочеству! – ответила графиня. – А если бы вы пожелали изорвать этот указ, то и никогда!

– Я предпочел бы, чтобы это совершилось скорее, – проговорил он. – Я хочу только успеть написать одно письмо, которое прошу доставить принцессе.

– Хорошо, – сказала госпожа фон Розен. – Я вам советовала, я просила вас сопротивляться, но если вы, вопреки всему, решили быть безгласны и покорны, как овца стригущему ее, то мне остается только идти и принять необходимые меры для вашего ареста! Что за горькая насмешка судьбы! Я, которая готова была бы отдать жизнь, чтобы спасти вас от этого, я же должна руководить всеми подробностями этого ареста Дело в том, что я взялась… – она на минуту замялась, – я взялась устроить все это дело, надеясь, поверьте мне, мой дорогой друг, надеясь быть вам полезной. Клянусь вам в том спасением моей души! Но раз вы не хотите воспользоваться моими услугами, то хоть, по крайней мере, окажите мне сами услугу в этом печальном деле. Когда вы будете готовы и когда вы сами того пожелаете, приходите к статуе Летящего Меркурия, к тому самому месту, где мы вчера встретились с вами. Для вас это будет не хуже, а для всех нас, я говорю вам вполне откровенно, это будет гораздо лучше! Вы согласны?

– Конечно! Как могли вы в том сомневаться, дорогая графиня! Если уж я раз решился на самое главное, то стану ли я спорить или говорить о подробностях! Идите с богом и примите мою самую искреннюю, самую горячую благодарность; после того как я напишу несколько строк, в которых я прощусь с ней, я оденусь и немедленно поспешу к указанному месту. Сегодня ночью я не встречу там столь опасного молодого кавалера, – добавил он, улыбаясь с присущей ему милой любезностью.

Когда госпожа фон Розен ушла, Отто призвал на помощь все свое самообладание: он попал в затруднительное, горькое и обидное положение, из которого он хотел, если возможно, выйти с честью, сохранив чувство собственного достоинства Что касается самого важного факта, то в этом отношении он ни минуты не колебался и не раздумывал. Он вернулся к себе после разговора с Готтхольдом до того расстроенный, разбитый душевно, до того потрясенный и измученный, до того жестоко униженный и пристыженный, что теперь он встретил эту мысль о заточении почти с чувством облегчения. Это был шаг, который, ему казалось, можно было считать безупречным, и, кроме того, это был выход из его мучительного общественного положения.

Он сел и взял в руки перо, чтобы написать письмо Серафине; и вдруг в его душе вспыхнул гнев. Длинная вереница его снисхождений, его попустительств, его долготерпения вдруг воскресли в его памяти; и все это теперь у него перед глазами превратилось в нечто чудовищное; но еще более чудовищными представлялись ему та холодность, тот черствый эгоизм и та жестокость, какие были необходимы для того, чтобы вызвать подобное поведение. И перо так сильно дрожало теперь в его руке, что он вынужден был подождать, прежде чем начать писать. Теперь он и сам был удивлен, даже поражен, тем, как это его покорность судьбе вдруг разом исчезла и уступила место чувству глубокого возмущения; и, несмотря на все свои усилия, он уже не мог ни вернуть ее себе, ни вернуть себе прежнее спокойствие духа.