– И это правда?! – воскликнула она.

– Я тебе сообщаю факт, совершившийся факт, – подтвердил он, – шутка сыграна.

– Нет, я никогда этому не поверю! – запротестовала она. – Указ? Собственноручный указ? Нет, нет, Генрих, это невероятно! Это совершенно невозможно! На это она никогда не решится.

– Ну клянусь тебе! – сказал Гондремарк.

– О, что значат твои клятвы или мои! Ну чем ты можешь поклясться? Вином, женщинами и песнями? Да? Все это не ахти какие страшные клятвы! Такая клятва никого не связывает, – засмеялась она. Затем она подошла совсем близко к нему и положила руку ему на плечо. – Ты знаешь, я охотно тебе верю во всем, – сказала она. – Я знаю, насколько ты ловок и искусен, но что касается этого указа – нет! Нет, Генрих, этому я никогда не поверю! Мне кажется, что я скорее умру, чем поверю подобной вещи. У тебя есть какая-то задняя мысль; угадать ее я сейчас не в состоянии, но я понимаю, что ты хочешь ввести меня в обман, и ни единое слово из того, в чем ты теперь хочешь меня уверить, не походит на правду.

– Хочешь, я тебе покажу этот указ? – спросил он.

– Хочу, но ты не покажешь, потому что такого указа у тебя нет! – настаивала она.

– Ах ты, неисправимая маловерка! – воскликнул он. – На этот раз я берусь тебя убедить! Ты сейчас своими глазами увидишь этот указ. – Он направился к креслу, на которое сбросил свой придворный мундир, из его кармана вытащил бумагу и протянул ее графине: – На, читай сама!

Она жадно схватила бумагу, и глаза ее вспыхнули ярким недобрым огнем, в то время как она ее пробегала.

– Ты подумай, – воскликнул барон, – ведь это гибнет династия! И это я скосил ее! И после нее я и ты, мы двое, наследуем все, все, что они не сумели удержать в своих руках!

Казалось, что Гондремарк при этом становился еще больше, еще объемистее, он как будто вырастал и ширился вместе со своим честолюбием. И он вдруг снова громко рассмеялся и протянул руку за бумагой:

– Дай мне сюда это смертоносное оружие, этот кинжал, разящий династию.

Но вместо того чтобы исполнить его приказание, она вдруг быстрым движением спрятала бумагу за спину и, подкравшись поближе к нему, глядя ему прямо в глаза испытующим взглядом, проговорила решительно и властно:

– Нет, прежде я желаю выяснить один вопрос: скажи, пожалуйста, ты что же, считаешь меня за дуру или, может быть, думаешь, что я слепа? Ты думаешь, что я не понимаю, что она могла дать эту бумагу только одному человеку – своему любовнику! Да, только своему любовнику, только ему одному она не могла бы отказать в этом, а всякому другому она отказала бы наотрез, если бы у него хватило смелости потребовать от нее подобный указ. И вот ты стоишь здесь передо мной – ее союзник, ее соучастник, ее любовник и ее господин! О, я этому легко могу поверить, потому что я знаю твою силу – да! Но что же такое представляю собой в данном случае я?.. – крикнула она. – Я, которую ты все время обманывал, которой ты прикрывался, как ночной вор прикрывается плащом!

– Ревность! Сцена ревности? – удивленно воскликнул Гондремарк. – Анна! Да ты ли это? Вот чему бы я никогда не мог поверить. Успокойся, уверяю тебя всем, что есть самого достоверного на свете, что я никогда не был ее любовником; я мог бы быть им, я полагаю, но до сего времени я ни разу не рискнул сделать ей признания.