* * * 

К вечеру даже высокие стены Орелграда стали лишь едва видными, неясными возвышенностями над волнистой линией горизонта, и то – видно их было лишь в те мгновенья, когда очередная волна, словно рука исполина, приподнимала корабль.

Алёшино и так уже истощённое тело, мучила теперь ещё и морская болезнь – он, борясь с забытьём, весь страшно пожелтевший, исхудалый, лежал в отведённой ему каюте, и держался за Олину руку с таким отчаяньем, с каким утопающий, измождённый долгим борьбой со штормом, держится за какую–то последнюю, прибившуюся к нему доску. Оля, если и мучилась морской болезнью, то никак не выдавала этого – она сидела подле своего возлюбленного, рассказывала сказки, всякие смешные истории – а сказок и смешных историй она знала огромное множество…

Она шутила и смеялась столь звонко, ясно, сильно, искренне, что и Алеша не удержался и сам немного посмеялся; но в конце концов иссушённое тело и ледяной продавливающий медальон в сердце одолели его – Алёшины глаза потемнели, и он вдруг застонал страшным, нечеловеческим стоном:

– Олечка!.. К Мёртвым берегам уносит! Страшно–страшно мне, Олечка!.. Уже нет сил бороться!.. Так страшно – Олечка, не выпускай – так страшно!..

– Я буду с тобою – ты только помни – я всегда рядом…

– Только бы вернуться. Только бы ещё раз увидеть тебя! Да когда же всем этим мученьям конец наступит… 

* * * 

Алёша уже знал, что, когда он вновь окажется в Мёртвом мире – его там будут ждать, приветствовать восторженными криками; и действительно – именно так всё и было – в глазах клокотал мрак, а кругом клокотали, накатывались на него, погребали под собою, эти восторженные, исступлённые вскрики, в которых чаще всего грохотало слово: «Вернулся!!!». С некоторым усилием ему удалось приподнять руку, и с гораздо большим усилием – припомнить на чём здесь остановилось безумное действо.

– Слушайте меня! – крикнул он и с болью, и с отвращением, и всё ещё не видя ничего, кроме клубящегося бесформенного марева. – Я не хочу слушать никакие ваши уговоры – не останусь! Если начнёте перечить – разгневаюсь. Ослеплю вас… – Чунг в подтверждение этих слов полыхнул золотистым светилом – послышались испуганные и восторженные выкрики. – Немедленно – ведите меня к этому вашему морю, перевозите! Я задыхаюсь! Воздуха! Во–оздуха!!!..

В том зале, в том громадном исковерканном, вывернутом дворце в котором он находился, вообще то не было так душно, чтобы так задыхаться – но к Алёше возвращалось зрение, и чудилось ему, будто нагромождения тех уродливых каменных форм, созиданию которых полностью посвящали себя эти карлики, надвигаются, сжимаются со всех сторон, и уже невыносимо тесно, он в острогранном каменном мешки, который сейчас раздробит его, подобно чудовищным челюстям. Сердце билось прерывистыми скачками, лёгкие, казалось окаменели – Алёша слепо выставил пред собою руки, и хрипел:

– Выведите меня! К морю! Скорее же!..

И тут золотистым туннелем осветил ему дорогу Чунг. Алёша, постоянно заваливаясь вперёд, что было сил побежал по этому пути, изворачивался от углов, от протянутых к нему рук… А ему вопили испуганно:

– Извольте помедленнее! Мы не можем так быстро!..

Алёша не помнил как, но он всё–таки вырвался из этого хаоса в хаос меньший – на улицу. Вокруг по прежнему топорщились острейшие углы построек, по прежнему проносились в безумном, каменном упоении массы, несущие острые камни, но над всем этим, хоть и тёмное, хоть и безжизненно застывшее, но всё же с плавными изгибами, напоминающее об ином, истинном небе, нависало небо тёмного мира.