Алёша резко развернулся – и выкрикнул, борясь с беспричинными, леденящими приступами леденящей злобы:

– Хорошо – поплыву на судне! И ты… если тебе так угодно быть со мною – беру тебя с собою…

Итак, он вернулся к пристани, и, цепляясь за многочисленные режущие руки выступы, взобрался на уготовленное ему судно – это судно имело светло–серый цвет, и отдавало волнами холода, так что нетрудно было догадаться, что оно связано с северным берегом. Коробка эта имела в поверхности своей прорези, из которых высовывались и неотрывно глядели на него лица, настолько иссечённые ветром, что в них уже не осталось никаких человеческих черт – они напоминали бесформенные каменные глыбы. Из недр «корабля» несло невыносимым смрадом, а потому Алёша отверг предложение забраться в одну из этих прорезей, а взобрался на самую крышу, где не без труда нашёл свободное от шипов место, и уселся в него – тут новые восторженные выкрики с пристани:

– Чудо! Все видите новое Божественное чудо?! Он сидит на парусе!..

Алёша не нашёлся, что тут ответить, и только склонил голову, ожидая, когда же начнётся «плавание». Наконец крики с берега достигли такого предела, что он вынужден был зажать уши – тут же шипастая эта коробка резко дёрнулась, и Алёша едва не напоролся на один шипов – потому ухватился в эти наросты обеими руками, и дальше сидел так, пытаясь сохранить равновесие при довольно сильной качке. «Корабль» вначале двигался едва ли быстрее идущего человека, но постепенно скорость нарастала, и вот уже несётся он как хороший скаковой конь. Встречный ледяной ветер хлестал нещадно, тоже усиливался, звенел в ушах, и различались уже в его звоне зловещие заклятья; какие–то тёмные – толи вихри, толи духи носились над каменной поверхностью, а сама поверхность уже не была гладкой, но дыбилась, и издавала оглушительный грохот. Неожиданно часть шипастой поверхности откинулась в сторону, и из люка этого выглянул прежний Алёшин проводник – он истово принялся его благодарить, а сам неотрывно глядел – как это он сидит на «парусе».

– Ну дальше то что?! – согнувшись от ветра, кричал Алёша.

– А?!

– Что дальше то делать?

– Теперь величайшее счастье – то, о чём я прежде и думать не смел. – радостно зачастил провожатый. – Теперь буду плавать от берега к берегу!..

– Ну так я и думал – на большее ты не способен. Ко Вратам только я и Чунг пойдём…

– Да, да – конечно. Разве же осмелюсь я при жизни…

– Ну всё довольно! – раздражённо выкрикнул Алёша. – Убирайся ты… – он заскрежетал зубами. Перепуганный проводник уже собирался захлопнуть крышку обратно, но Алёша остановил его. – Подожди – здесь становится совсем невыносимо. Пожалуй, придётся спуститься в ваш смрад…

И действительно – тёмный, несущийся на него воздух полнился небольшими, стремительными камешками, которые уже успели высечь несколько царапин на Алёшином и так покрытым синяками лице; он приподнялся и, с трудом удерживаясь за наросты, шагнул вниз во мрак и смрад. На него нахлынули перекошенные стёртые лица, потянулись к Божеству руки, но Алёша брезгливо отмахнулся и выкрикнул:

– Не прикасайтесь ко мне! Не приближайтесь! Отойдите!.. Идите все прочь! И приказываю вам – про–очь!!!

Испугавшись гнева Бога, все эти угловатые, перекошенные создания разбежались, расползлись в кривые коридорчики, закутки – возбуждённые их голоса были поглощены всё нарастающим снаружи грохотом. «Корабль» трясло; Алёше пришлось ухватиться за какой–то выступ, чтобы не упасть.