– Это было бы весьма прискорбно, – заметил Келл. – С точки зрения разведки.

Димер удивленно посмотрел на него:

– Но мы ведь, безусловно, хотим, чтобы премьер-министр перестал посылать ей закрытые сведения?

– Хотим, конечно хотим! – тут же ответил Келл. – Но вы должны согласиться, что это дает нам уникальные сведения о том, что происходит в высших кругах власти. Мы втроем: вы, я и мисс Стэнли – самые информированные люди в стране. Разве вы не пожалеете, если это прекратится?

Димер на мгновение замялся.

– Нет, сэр. Честно говоря, у меня довольно неприятные ощущения от всей этой операции, особенно теперь, когда стало ясно, что ни один из секретов не попал к врагу. Это очень сомнительная история, и я не уверен, что здесь есть ради чего рисковать и продолжать расследование. Полагаю, нам следует подумать о закрытии дела.

– Вы так считаете? Боюсь, это не вам решать. Но я услышал ваше мнение. Понимаю, насколько это однообразная и уединенная работа. Возможно, я подберу кого-нибудь вам на замену. Дайте мне знать, если появится что-то важное; если же нет, то увидимся здесь же через две недели.

С тем Димер и вернулся в Маунт-Плезант, чтобы и дальше добросовестно наблюдать за перепиской между премьер-министром и Венецией, а теперь еще и между Венецией и Эдвином Монтегю, которые обменивались письмами все чаще. В следующие две недели он исправно заносил в журнал даты и главные события. Это все больше напоминало любовный роман, издающийся отдельными главами, где историю к неизбежной развязке приближают те силы, которые читатели видят яснее, чем сами герои. Димер поймал себя на том, что каждый день спешит на работу не ради того, чтобы отслеживать секретные сведения, а ради того, чтобы узнать, что произойдет дальше.

Во вторник, 27 апреля, Венеция вернулась из Олдерли в Лондон и отправилась на пятничную прогулку с премьер-министром. И оставила его, как он признался в написанном ночью письме, «озадаченным и растерянным»:

Это было очень странно – то, что ты сказала сегодня о равнодушии к себе самой и собственному будущему. Твои слова наполнили меня удивлением и дурными предчувствиями… Прочие дела, и домашние, и политические, меня совсем не радуют. Каждый день приходится списывать новые суммы с моего уже израсходованного счета оптимизма.

В среду настала очередь Монтегю жаловаться Венеции:

Если говорить совсем искренне, то сейчас я беспокоюсь только о тебе. Не могу ожидать, что ты будешь любить меня больше, чем я люблю тебя, но все-таки ты непостижимый человек, милая. Сначала ты решила провести жизнь со мной, если это будет возможно, а потом, не сказав мне ни слова, собираешься во Францию по меньшей мере на 3 месяца. Приезжаешь в Лондон и тратишь все свое время на то, чтобы сделать прививки…

В четверг Венеция и Монтегю встретились обсудить детали ее обращения в иудаизм и, очевидно, обо всем договорились, поскольку он потом написал ей:

Самой отчаянно любимой из всех женщин.

Вчера был величайший день в моей жизни. В конечном итоге самая замечательная женщина на свете отдала себя на мое попечение, в мои руки, в радости и в горе, надеясь на то, что рядом со мной сможет вести более счастливую жизнь, чем без меня или с кем-то другим.

В пятницу Венеция уехала из Лондона на уик-энд в Олдерли вместе с премьер-министром и его обычным окружением. Она писала Монтегю в поезде:

Дорогой, я бы и рада испытать хоть какое-то воодушевление, но этот адский поезд трясется так, что невозможно удержать ни мысли, ни перо. Напротив меня сидит П. М. в куда более жизнерадостном, как мне кажется, настроении, но я всем существом чувствую, что эта поездка не будет удачной.