В субботу она написала ему еще одно письмо из Олдерли-Хауса:

С Булонью все решено, дорогой. Я уезжаю через неделю, в понедельник. Не сердись на меня за то, что я все так устроила. Знаю, тебе, наверное, кажется, будто я проявляю прискорбную холодность, но это не потому, что я стараюсь все отложить, просто хочу сама увидеть, что происходит всего в 60 милях от большой войны.

Монтегю ответил на это:

Я опечален из-за Булони. Что ж, пусть будет так, только поклянись, что вернешься к определенной дате, и постарайся уладить все до приезда. Сможешь?

В понедельник, 3 мая, премьер-министр написал ей полное благодарности письмо с Даунинг-стрит:

Я чудесно провел время в Олдерли и буду вспоминать об этом в предстоящие недели разлуки и одиночества. Были, правда, и моменты уныния, за которые я сам несу ответственность. Надеюсь только, что не заразил тебя своим дурным настроением.

Во вторник он навестил ее на Мэнсфилд-стрит, а потом снова написал ей:

Полночь. Не думаю, дорогая, что ты была очень рада видеть меня этим вечером. Я прошел пешком (чуть ли не бегом) почти всю обратную дорогу до Даунинг-стрит, обдумывая последние события. Временами мне кажется, что Нортклифф и его свора, возможно, правы и, что бы ни говорил весь остальной мир, я если и не мошенник, то неудачник и au fond глупец.

В среду, между половиной шестого и половиной седьмого вечера, они зашли в «Селфриджес» на Оксфорд-стрит, и он купил ей в подарок сумку для поездки во Францию.

В пятницу днем они ездили на двухчасовую прощальную прогулку.

Это была одна из самых восхитительных наших прогулок, правда? Когда теперь мы сможем ее повторить? Я прихожу в отчаяние, думая обо всех этих предстоящих пятницах. Чувствуешь ли ты то же самое? Какое бы будущее ни было тебе уготовано, в смысле дружбы и близости (с неким неназванным мужчиной, которого я заранее возненавидел сильнее, чем можно выразить словами), в Судный день я буду готов сказать, что мне досталось самое лучшее.

После этого наступило молчание.

Утром в понедельник, 10 мая, Димер пришел в Маунт-Плезант, готовый к новой рабочей неделе. Вечером он должен был встретиться с Келлом.

И хотя он просидел в комнате весь день, ни утром, ни днем ему ничего не доставили – в первый раз за все время смена прошла впустую. Димер подумал, что Венеция уже отправилась во Францию. В нетерпении что-нибудь узнать он сел за стол и просмотрел «Таймс». Более мрачных новостей, чем в этот день, он не мог припомнить. У берегов Ирландии германская подводная лодка торпедировала пассажирский лайнер «Лузитания»; погибли тысяча двести пассажиров, больше сотни из них – американцы; показания очевидцев и комментарии занимали целые страницы. Германия начала использовать на Западном фронте отравляющие газы. Одна колонка за другой перечисляла имена убитых, раненых и пропавших без вести – почти триста человек только за субботу и только на Галлипольском полуострове. Димер почувствовал себя виноватым, сидя в безопасности в своей клетушке в Северном Лондоне, когда по всей Европе все яростнее бушует война.

В шесть вечера он запер дверь до утра, доехал на подземке до Чаринг-Кросс и прошел пешком остаток пути до Пэлл-Мэлл. Ничего важного он сообщить Келлу не мог. Портфель был почти пуст. Димер наслаждался весенним вечером.

Возле клуба он появился раньше обычного. У входа стоял «роллс-ройс», водитель, опираясь задом на капот, читал «Дейли мейл».