– Спасибо вам. Вы ведь не обязаны были меня искать. А если бы вы не пришли… боюсь даже подумать, что могло случиться.

– Не стоит благодарности, док. Как сказал один великий философ, вершить справедливость – дело каждого.

Пожалуй, излишне было уточнять, что это за «великий философ». Уж Густав-то точно знал.

Пока мы шли в вагон-ресторан за Кипом и мисс Кавео, брат приотстал от наших спутников на некоторое расстояние.

– Так, значит, – сказал он мне лишь чуть громче, чем шепотом, – Локхарт не пытался нанять лошадь, когда вы его нашли?

– Разве что во сне.

Старый задумчиво хмыкнул и замолчал.

– А ты закончил, что собирался сделать на станции, пока я искал отбившихся от стада? – спросил я.

Он неохотно пожал плечами.

– Кое-что сделал.

– Может, расскажешь?

– Не сейчас.

Густав кивнул на шедших перед нами разносчика и леди, но мне показалось, что у его неразговорчивости была и другая причина. Брат выглядел бледным и осунувшимся; казалось, каждый шаг дается ему труднее предыдущего. Дурнота накатывала на Старого волнами весь день, и сейчас, похоже, наступил очередной прилив.

– Слушай, – предложил я, – может, тебе лучше вернуться на нашу полку и…

– Потом. Расследование еще не закончено.

Старый ускорил шаг и обогнал меня, хотя по нетвердой походке было видно, каких усилий это стоило. Но я не стал его останавливать, решив, что чем скорее он нападет на след тарелки горячей пищи, тем лучше.

Электрическое освещение в поезде пригасили, так что проходы походили на туннели, и, миновав тамбуры между третьим спальным вагоном и вагоном-рестораном, мы словно вышли из угольной шахты в солнечный летний день.

– Чем могу служить? – спросил кто-то, и я, проморгавшись, разглядел говорившего.

Это был Сэмюэл, проводник. Он сидел за столом, сплошь уставленным обувью, держа в одной руке полуботинок, а в другой щетку. Два проводника помоложе, каждый с ботинком в руке, сидели за такими же полными столами, а остальные негры, – судя по одежде, повара и официанты – развалились на стульях вокруг.

– Кухня закрыта, – сказал мужчина в заляпанном жиром фартуке и сел ровнее, а вслед за ним выпрямились и другие. Некоторые улыбались, когда мы вошли, но их улыбки мгновенно растаяли, как сосульки в горячей духовке. Вот так же мигом портится прекрасное настроение у ковбоев на ранчо, когда в барак вваливается десятник.

– Мы вас не побеспокоим, Сэмюэл, – сказал я. – Просто попали в переделку в городе, а мы с братом весь день ничего не ели.

– Да вы и не побеспокоили, – не очень убедительно заверил нас Сэмюэл. Он отложил башмак, который полировал, и направился в тесную кухню вагона. – Устраивайтесь, где вам удобно, я сейчас.

Мы прошли гуськом в дальний конец вагона-ресторана и уселись за один из столиков. Проводники и официанты угрюмо смотрели на нас, но, когда мы сели, успокоились, и скоро послышались смешки и приглушенные голоса.

– Ну вот, – объявил Сэмюэл, вернувшийся с подносом, на котором лежали нарезанный хлеб на тарелках, нож для масла и большая банка без крышки.