— Да нет, — засмеялся муж. Помолчал, потом глаза его озорно блеснули: — А ты отгадай!

Мария испытала внезапный прилив азарта. Она на минуту почувствовала себя снова озорной и своенравной девушкой, которую полюбил Федор.

— Ну… — Мария надула губы и поправила шаль, как будто она мешала ей сосредоточиться. Кружевная шаль была хороша, а Мария в ней еще лучше.

Федор не сводил глаз с жены, чувствуя, как и всякий раз, когда смотрел на нее, неодолимое влечение к ней. Ему вспомнились слова отца: «Опоили тебя, не иначе опоили! — Он качал головой, когда сын его занемог от любви к Марии Добросельской. — Не нашего она поля ягодка. Узка костью да широка умом». Он помнит, что даже не пытался бороться с собой, справиться, хотя его отец сильно старался. Как же жаждал он, чтобы старший сын женился на дочери купца Попова, на Елене. Но, кроме Марии Добросельской, никто больше не был ему нужен.

Никто не опоил его, видно, просто небу виднее, на кого указать. Смущали, правда, другие слова отца, и когда тот понял, что смущают, только их и твердил:

— Видишь, две девки вместо одной родились. Это не к добру. Была бы одна большая да белая, а то две да обе худые. Как ты их отличишь-то?

— Кровь моя отличит, — смеялся Федор, отмахиваясь нарочито беспечно от отцовских слов.

Но иногда ему казалось, что кровь не сможет указать ему точно, где Мария, а где Елизавета. Вот и сейчас, когда Лиза отошла от них — и этим-то моментом он воспользовался для жаркого поцелуя, — он посмотрел на нее издали и не мог поверить своим глазам. Его жена шла там, не Лиза…

Однажды, после долгих и мучительных вопросов к самому себе, он решил, что ему следует положиться на Марию. Ее любовь не допустит путаницы. Мария любит его и никогда не позволит ошибиться.

Странное дело, но то, что у его жены есть сестра-близнец, придавало ему азарта в жизни. Он не такой, как все. У него жена особенная, и не только потому, что происходит из рода опальной в свое время знаменитости. Опальных тут — весь Лальск, всяк по-своему, те же новгородцы бежали сюда. А потому, что Господь удвоил ее, потому что хороша получилась. Выходит, судьбой отмечен Федор Финогенов, а значит, ему можно то, о чем другие не помышляют.

С такой верой он и делал свои дела.

— Соленые огурцы, — пробился голос жены через плотную пелену мыслей. Федор вздрогнул, с некоторым недоумением глядя на Марию. — Ты спрашивал, что в бочке, которую мужики вкатили на палубу.

— В бочке? — Он перевел взгляд на бригантину.

— Ну да. В той пузатой дубовой бочке.

— Ах вон ты про что! — Он засмеялся. — Нет. Не угадала.

— Так что же в ней лежит?

— Рыжики. Соленые. Вот что, — раздался голос Лизы, которая направлялась к ним.

— Ох! — только и хватило у Марии сил на одно короткое слово. — Ты придумаешь. Неужели в Америке нет рыжиков?

— А если и есть, то наши все равно вкуснее, — заявил Федор. — Пускай нашими похрустят.

Мария улыбалась:

— Правда? На самом деле?

— Он не шутит, Мария, я вижу, — вступилась за Федора Лиза. — Кто говорил, что они хороши? От тошноты? А Федор боится морской болезни. Все сходится, Мария. Верно, Федор?

— Еще как верно.

— Не страшно тебе, Федор? — тихо спросила Лиза.

— Не страшно только дуракам. А все умные, преодолевают страх.

— У России совсем недавно появился свой представитель в Америке, — сказала Лиза.