— Уже видишь свою слабость? Думаешь над тем, как её можно компенсировать? — И вновь мужчина просто разорвал дистанцию между мной и пулями, искусно лавируя меж стремительных и крепких сетей, призванных его задержать. Естественно, я никоим образом не воздействовал на самого Троекурова, и поймать пытался пули, но пока выходило это как-то не очень. Радиус воздействия опытного боевого псиона намного превосходил мой, а давить голой силой я не решался. Хотел продемонстрировать умение, которого, как оказалось, не было. Я просто не успевал за Троекуровым, отставал на целый шаг, и слишком медленно «сокращал дистанцию». Но вот уж что-что, а прогрессировал я очень быстро, перенимая чужие приёмы и вписывая их в свою тактику. Не даром от наставника то и дело шибало волнами удивления, когда я обрушивал на его защиту что-то, только что подсмотренное и адаптированное для атаки.

Сложные объёмные структуры, пронзающие телекинетические сети и раскрывающиеся внутри подобно инструменту безумного вивисектора, нити-обманки, хлещущие защиту противника и оттягивающие на себя внимание, давящие стены, за которыми скрывалась настоящая угроза — всё это по-отдельности не особо впечатляло, но вместе, комбинируемое с десятками и сотнями других элементов…

В какой-то момент я даже почувствовал, что стоит немного надавить — и Троекуров-старший просто за мной не успеет, но уже в следующую секунду это ощущение кануло в лету. Мой оппонент ускорился и увеличил напор столь резко, что на мгновение мне показалось, будто мои мысли прорвали некую дамбу, стали тем триггером, что спровоцировал псиона на «серьёзную игру». Все мои сто семнадцать единовременных комплексных воздействий лишились численного преимущества, а пули… перешли ко мне. Троекуров просто выбросил их в мою сторону.

— Защищайся. Пытайся воспроизвести то, что увидел.

И начался форменный ад для моего разума. Я не единожды срывался в десятикратное ускорение, лишь за его счёт успевая отразить тот или иной выпад опытнейшего боевика. От столкновений телекинетических энергий то и дело расходились ударные волны, оставляющие на покрывающем стены, пол и потолок металле глубокие царапины, из которых сыпался измельчённый в труху бетон, а оглушительные хлопки уже минуту как стали для меня обыденностью. Формально я продержался столько, сколько было нужно, но на деле я сам нарушил навязанное себе же ограничение: слишком часто и крайне значительно ускорял сознание. Да и Троекуров-старший явно не выкладывался на все сто, хоть и был предельно сосредоточен. Сосредоточен настолько, что эмоции, исходящие от него, к нынешнему моменту исчезли практически полностью. И это пугало: впервые я встретил человека, который ощущался, но вместе с тем был ничем. Это не Синицын со своим «карманом для разума», когда сознание просто не ощущается, и не блок опытного псиона, притупляющего эхо эмоций до уровня, когда в размеренно текущей каше невозможно ничего разобрать.

Это пустота, абсолютное ничто, штиль, затишье там, где его не должно быть никогда. И почему-то это пугало меня до дрожи. Пугало настолько, что я ускорил разум ещё сильнее, приведя наше противостояние к паритету. Но лишь затем, чтобы безэмоциональная машина, стоящая напротив меня, взвинтила темп ещё выше, и продемонстрировала ещё больше силы. Звуковой сигнал, оповещающий о превышении допустимой нормы воздействия на этом полигоне, утонул в грохоте сталкивающийся телекинетических волн, а моргнувшее и сменившееся аварийным освещение нас совсем не остановило. Я знал, что реальная прочность полигона превышала установленные нормы на двадцать пять-тридцать процентов, но будет ли этого достаточно, если наставник от комитета ещё больше задерёт взятую планку?..

Определённо, допускать этого нельзя. Одно дело — рисковать собой, и совсем другое — кучей студентов над нашими головами. Придя к этой мысли, я извернулся и выдвинул пули на передний фланг, где их практически моментально стёрло в пыль.