Это был не первый их разговор о лучшей оперативной группе, привлекаемой управлением. Этим «вольным стрелкам», практически наемникам полковник Голубков и управление не раз доверяли в высшей степени опасную и конфиденциальную работу, которую по ряду причин не могли выполнять официальные службы. Впрочем, для таких щекотливых дел и существовало управление.

– Пастухов обладает жесткой оперативной хваткой и хорошим чутьем. Он всегда действовал в наших интересах, Александр Николаевич.

– Из каких побуждений? Деньги?

Блестящий офицер спецназа, Пастухов вместе со своей группой был несправедливо и жестоко разжалован и уволен из армии в самый разгар первой чеченской кампании.

Потом он долгое время работал по заданиям управления, но, кажется, снова тучи сгущались над его головой.

– Нет, деньги – не в первую очередь, – убежденно заявил Голубков. – Он просто хорошо оценивает ситуации, сочетая личную и общую пользу, но мы не раз убеждались, что основная внутренняя мотивация действий Пастухова и всей его группы – обостренное чувство долга.

– Перед кем, Константин Дмитриевич? Вот вопрос. Ты в состоянии на него ответить?

Голубков промолчал.

– Ты профессионал и должен сознавать, что Пастухов с увольнением из армии потерял внутреннюю опору, – жестко продолжал Нифонтов. – Он сам затрудняется определить, кому или чему он служит. Вроде бы внешне он придерживается удобной формы: он наемник, который время от времени выполняет задания нашего управления.

Но всякий раз, получая приказ – или, если хочешь, заказ, – он подвергает его некой собственной оценке и, выполняя, привносит некоторые коррективы сообразно своим неопределенным и размытым ценностям, которые с большим трудом поддаются рациональному анализу. Посуди сам, в одном случае он поступает сообразно неписаному кодексу офицерской чести, а в другом, как прошлой ночью, хладнокровно расстреливает больше десяти человек.

– Я не уверен в его авторстве, – упрямо повторил Голубков, отдавая себе отчет в том, что действительно пытается защитить Пастухова, в чем‑то заведомо становясь на его сторону.

– Напрашивается вывод, что наметился определенный моральный дрейф в его сознании. Теперь он все больше выступает в качестве защитника «своих» – и к этим «своим» он относит очень узкий круг людей, которым доверяет лично.

– Ну что ж, могу сказать, что управление входит в этот круг, – твердо заявил Голубков. – Я не верю, что Пастухов мог провести такую масштабную акцию, не поставив управление в известность.

– Во‑первых, не управление, а лично полковника Голубкова, который для Пастухова является моральным гарантом его действий. А во‑вторых, спрошу тебя: надолго ли он останется лояльным? Если он предпринимает самосуд в интересах своих друзей, значит, он не доверяет нам. Что, если в какой‑то момент Пастухов решит, что управление действует не в русле его личных ценностей? Каковы будут его поступки?

Вы готовы взять на себя ответственность?

– Да, готов, – сказал Голубков, – иначе я давно бы расстался с идеей использования группы Пастухова. Он профессиональный военный, русский офицер – несмотря на разжалование, – который выполнит любой наш приказ. Кроме того" если мы хотим иметь высококвалифицированную группу, способную к инициативным и самостоятельным действиям, мы должны не только мириться, но и поддерживать ее относительную независимость и готовность к принятию ее членами ответственных решений.