Ещё одна ложь…

– Возможно. За исключением того, что в действительности идея послать меня сюда принадлежит не вам. Ведь я вам не по нраву, вы совсем не хотели моего присутствия и были бы несказанно рады, если бы меня каким‑нибудь чудом можно было отфутболить со Сполла, и дело с концом.

Теперь его лицо сделалось каменным, а лёгкое удивление, еще секунду назад забавлявшее его, рассеялось, как дым.

– Понимаю, – процедил он сквозь сжатые зубы. – О нет, нет, продолжайте, если уж из вас так прёт. Итак, позвольте узнать, почему вы здесь, если я не желаю вас видеть?

– Потому что вам нужна моя помощь, – без обиняков заявил я. – Потому что возникла некая проблема, которая поставила ваши разработки по гремучникам в тупик, и теперь вы хватаетесь за соломинку.

Он не отрывал от меня взора.

– Вам известно, кто я?

– Нет. В последнее время мне приходилось вращаться, в основном, в деловых кругах, и…

– Я – доктор Влад Айзенштадт.

Я глотнул. Это имя было известно всем, даже тем, кто по уши увяз в бизнесе. Это был человек Возрождения Науки, в равной степени блиставший в области биологии, химии, кибернетики и нейропсихологии. Вообще‑то следовало ожидать, что эту работу Патри поручит ученому его масштаба.

– Да, сэр. – Другого ответа на ум не пришло.

– Я – ученый, Бенедар, – продолжал он. Я имею дело с реальностью, с объективным миром, и не доверяю ничему, что по своей природе субъективно. А открывают мой список субъективного шарлатаны, угадывающие мысли, и все формы религии.

– Вы говорите совсем, как доктор Чи, – пробормотал я.

Ох, как же неприятно было ему услышать это сравнение!

– Вполне возможно. Кстати, именно он рекомендовал обратиться к вам.

– Ого! … Для меня это полная неожиданность, сэр.

Теперь в его чувствах ясно различалось облегчение. Облегчение, но с парадоксальным оттенком разочарования.

– Значит, на самом деле вы не можете читать мысли, – произнес он, как мне показалось, больше для себя.

– Нет, сэр. Я думал, что в досье Патри на Смотрителей достаточно ясно об этом сказано.

Его губы напряглись, чувствовалось, что он решает, не прекратить ли собеседование прямо сейчас.

– Если вам это поможет, доктор Айзенштадт, – предложил я, – то могу сообщить, что обнаружил у гремучников способность к эмоциональным изменениям.

Он кивнул, казалось, это не произвело на него никакого впечатления.

– Ну, это могут и наши сенсоры. Что нам действительно нужно… – он колебался. – Что мы действительно желаем, так это найти способ определения момента, когда кто‑нибудь из них погибает.

– Простите? – не понял я.

– В чём дело? Разве вопрос сформулирован непонятно? Я желаю знать, существует ли какой‑нибудь признак, по которому можно определить, мёртв гремучник или отправился… в гости.

Я смотрел на него, мысленно воспроизводя интонацию, с которой было произнесено последнее слово.

– Это беспокоит вас, не так ли? Мысль о том, что, возможно, и в нас существует нечто, способное жить вне физического тела?

– Если вы желаете порассуждать на религиозные темы, – довольно резко прервал он, – можете заняться этим в одиночку, в тюремной камере на Солитэре. Все, что мне от вас требуется, это ответ, можете вы обнаружить мёртвого гремучника или не можете, да или нет? – Он пристально смотрел на меня. – А в том случае, если ваш ответ будет отрицательным, нам придется просто пойти и взять одного из этих… спящих, любого, для того, чтобы подвергнуть его вивисекции.