Еще до полудня дорога вползла на пригорок, обоз выкатился на самый верх, и перед людьми открылся вид, от которого Гарк на секунду забыл, куда шагает. Солдаты, что шли впереди, не повели и бровью, парочка рыцарей тоже не повернули головы, а вот мужики в обозе аж на цыпочки повставали, вытягивая шеи и стараясь разглядеть получше эту каменную махину.

Могучие каменные стены поднимались до самого неба, из их тела выступали круглые башни, а перед ними темнел широкий ров. Ворота же даже издалека выглядели такими, что в них въехал бы дом Гарка целиком, вместе с крышей. Над всем этим висел сизый дым, труб за стеной дымило столько, что и не сосчитать, и видно это даже отсюда, с пригорка. Вот он какой, значит, город.

Только улыбки на лицах продержались недолго, город-то стоял прекрасный, спору нет, а вот вокруг него, ото рва и до самого горизонта, расползлось море латаных палаток, прижатых одна к другой, и это море по самым скромным прикидкам тянуло на три таких города. И это еще не считая пригорода, где теснились настоящие улицы и дома в два, а где и в три этажа, из камня и дерева, и лепилось все это одно к другому так плотно, что между крышами не всякая кошка протиснется.

— Так вот ты какой, Северан… — протянул сверху товарищ, и прежнего восторга в его голосе уже не слышалось.

Дальше ехали молча, обоз спускался с пригорка, город рос и надвигался, и чем ближе он делался, тем ниже сползало настроение. Люди смотрели по сторонам, каждый думал о своем, и обсуждать увиденное почему-то никто не рвался, даже ребятня притихла.

У первых палаток обоз остановили, местные солдаты в кожаных куртках со знаком лорда о чем-то перетолковали с бойцами королевской армии, покивали, и служивых с рыцарями пропустили дальше, к воротам, а телеги с переселенцами завернули в сторону, на разъезженную колею вдоль лагеря. Прокатились по ней еще немного, обогнули лагерь по краю и встали у широкой площадки, и отсюда до городских стен оставалось еще добираться и добираться.

Вблизи всё оказалось куда страшнее, чем с пригорка. В какую сторону ни повернись, всюду люди, у костров и в проходах между палатками, сотни людей, тысячи, а дальше счет у Гарка заканчивался, но людей тут всяко больше, чем он видел за всю жизнь разом. Деревенские к такому не привыкли, и оба они с товарищем таращились по сторонам так усердно, что приказ стражника пролетел мимо ушей.

— Вам три раза повторять? — гаркнул тот. — Слезть с повозки, досмотр!

Стражник, впрочем, оказался не злым, детям и бабам спуститься помог, под локоть придержал, а потом прошелся вдоль телеги, заглянул в каждый мешок и под каждую рогожу, все по протоколу, без крика и лишнего копания. Закончил, выпрямился и махнул рукой в сторону неприметного домика на краю площадки, у которого уже топталась длиннющая очередь.

— Двигайтесь в пункт распределения. Там все скажут.

Делать нечего, пошли туда. Очередь, как вблизи выяснилось, стояла не одна, у баб своя, и шла она заметно шустрее, а тех, что с детьми, забирали почти сразу и уводили вглубь лагеря, под крыши. Старикам тоже старались помочь, вон седого деда с клюкой пропустили без разговоров. А мужикам осталось топтаться и ждать, и топтались они до самых сумерек, очередь ползла еле-еле, зато никто не лез поперек и не ругался, что Гарка даже удивило. В Валунках за такое стояние уже трижды бы поспорили, а тут стоят смирно, будто так и надо.

За столом в домике сидел скучающий дед с обвислыми усами, он черкнул что-то на двух серых бумажках и шлепнул сверху печать.

— Держите. Не терять, без бумажки вы тут никто. Следующий!

А что с этими бумажками делать и куда идти дальше, дед не пояснил, и никто не постарался дать инструкции, так что вышли Гарк с товарищем на улицу, повертели бумажки в руках, да и встали посреди дороги.

Вечерело, и лагерь вокруг жил своей жизнью, дымил сотнями костерков и переговаривался на сто голосов разом.