Узнав, что я вернулась, привезенная ее сыном, она избегала встречаться со мной. Надо сказать, что я поступала точно так же, не желая накалять мирную обстановку усадьбы. Вне сомнения, когда-нибудь мы бы нашли общий язык или, по крайней мере, просто объяснились бы, но пока можно было обойтись без этого.

Кухня была полна света и тепла. Тепла, пожалуй, было даже слишком много. Как и во всех кухнях, а особенно в этой, здесь смешивались разнообразные запахи, дурманя голову и забивая дух: пахло крахмалом, тканями и пеленками, сушившимися здесь же, пекшимся хлебом и потом пекущих его, овсяными лепешками, которые жарили в лярде, и прочими приятностями и неприятностями. Я была рада уйти из кухни, заслышав просьбу Кэтрин принести ей сливки, необходимые для выпекания лепешек из ячменной муки, и вызвалась сходить в кладовую.

Воздух улицы был прохладный – после духоты кухни это было приятно. Я постояла, ожидая, пока освежусь и избавлюсь от въевшихся в волосы и в юбки запахов готовившейся снеди и человеческого пота. В кладовую нужно было идти: она не примыкала к главному строению, располагаясь возле сарая для дойки и двух загончиков, где содержали коз и овец. Коров не доили, считая их молоко хорошим разве для инвалидов, и выращивали только на убой.

Найдя в кладовой сливки, я уже направлялась в дом, как увидела Фергюса, стоявшего у изгороди загончика. Он печально рассматривал толкавшихся там овец. Встреча была неожиданной, ведь я не была уверена, ожидал ли Джейми его теперь.

Дженни разводила хороших овец и баловала их больше, чем своих детей и внуков. Так, племенные мериносы ели исключительно из рук, а едва завидев меня, тут же ринулись к ограде, рассчитывая на угощение от неизвестной им леди. Задумавшийся Фергюс встрепенулся, встревоженный шумом, оглянулся и вяло махнул мне рукой. Овцы толкались, и я ничего не слышала из того, что он говорил мне.

Чтобы не обмануть ожидания животных и спокойно поговорить с Фергюсом, я взяла кочан капусты – возле загона стоял ларь, где лежали кочаны, побитые морозами, – и сунула несколько листьев в мохнатую блеющую массу.

Самый большой баран, Хьюи, пользовался правом сильного и проталкивался впереди всех к ограде, оттесняя остальных. От других овец стада он отличался не только габаритами, но и предметом мужской гордости внушительного размера. Фергюсу не понравилась моя благотворительность, и он, выбрав кочан побольше, бросил им в Хьюи.

Парень бросал метко, и баран, почувствовав боль, обиженно заблеял, высказывая этим свое недовольство и давая стаду сигнал к отступлению. Он затрусил впереди, заметая землю тем, что раскачивалось у него между ног.

Фергюс бросил на удаляющееся стадо уничижительный взгляд.

– Глупые, жадные, дурно пахнущие твари, – пробормотал он, отвечая барану на его блеяние. Мне подумалось, что он, имея на себе чулки и шарф из шерсти овец, вопиюще несправедлив к животным.

– Фергюс, я рада тебя видеть. Джейми в курсе, что ты здесь? – ласково обратилась я к унылому французу.

Интересно было знать, как Фергюс относится к произошедшему в Лаллиброхе за время его отсутствия. Если, конечно, он знает о случившемся.

– Нет, я не сообщал ему.

Это было странно. Почему он топчется здесь, а не идет в дом? И этот равнодушный тон… Что-то лежит у него на сердце.

– Что там слышно от мистера Гейджа?

Фергюс недоуменно вперил в меня глаза, но вскоре сообразил и оживился, делясь новостями:

– Все хорошо, лучше не бывает! Милорд верно рассчитал. Мы с Гейджем пошли сказать остальным об опасности, потом отправились в таверну, назначенную местом встречи. Да, там сидела засада! Целая свора, все переодетые. Мы мигом раскусили их.