|
Она тут же изворачивалась, отклонялась, и рентгенотехник, нервничая, выключала и снова и снова наводила на нее трубку. -Мать держала игрушку, привлекая внимание девочки, и обещала ей еще другие подарки, если будет сидеть спокойно. Потом вошла мрачная старуха и долго разматывала платок и снимала кофту. Потом пришла из стационара женщина в сером халате с шариком цветной опухоли на ступне - просто наколола гвоздем в туфле - и весело разговаривала с сестрой, никак не предполагая, что этот сантиметровый пустячный шарик, который ей не хотят почему-то отрезать, есть королева злокачественных опухолей - меланобластома. Врачи невольно отвлекались и на этих больных, осматривая их и давая советы сестре, так уже перешло время, когда надо было Вере Корнильевне идти делать эмбихинный укол Русанову, - и тут она положила перед Людмилой Афанасьевной последнюю нарочно ею так задержанную карточку Костоглотова. - При таком запущенном исходном состоянии - такое блистательное начало, - сказала она. - Только очень уж упрямый. Как бы он правда не отказался. - Да попробует он только! - пристукнула Людмила Афанасьевна. Болезнь Костоглотова была та самая, что у Азовкина, но так обнадежливо поворачивалось лечение и еще б он смел отказаться! - У вас - да, - согласилась сразу Гангарт. - А я не уверена, что его переупрямлю. Может, прислать его к вам? - Она счищала с ногтя какую-то прилепившуюся соринку. - У меня с ним сложились довольно трудные отношения... Не удается категорично с ним говорить. Не знаю, почему. Их трудные отношения начались еще с первого знакомства. Был ненастный январский день, лил дождь. Гангарт заступила на ночь дежурным врачом по клинике. Часов около девяти вечера к ней вошла толстая здоровая санитарка первого этажа и пожаловалась: - Доктор, там больной один безобразит. Я сама не отобьюсь. Что ж это, если меры не приймать, так нам на голову сядут. Вера Корнильевна вышла и увидела, что прямо на полу около запертой каморки старшей сестры, близ большой лестницы, вытянулся долговязый мужчина в сапогах, изрыжевшей солдатской шинели, а в ушанке - гражданской, тесной ему, однако тоже натянутой на голову. Под голову он подмостил вещмешок и по всему видно, что приготовился спать. Гангарт подошла к нему близко - тонконогая, на высоких каблучках (она никогда не одевалась небрежно), посмотрела строго, желая пристыдить взглядом и заставить подняться, но он, хотя видел ее, смотрел вполне равнодушно, не шевельнулся и даже, кажется, прикрыл глаза. - Кто вы такой? - спросила она. - Че-ло-век, - негромко, с безразличием ответил он. - Вы имеете к нам направление? - Да. - Когда вы его получили? - Сегодня. По отпечаткам на полу под его боками видно было, что шинель его вся мокра, как, впрочем, и сапоги, и вещмешок. - Но здесь нельзя. Мы... не разрешаем тут. Это и просто неудобно... - У-добно, - вяло отозвался он. - Я - у себя на родине, кого мне стесняться? Вера Корнильевна смешалась. Она почувствовала, что не может прикрикнуть на него, велеть ему встать, да он и не послушается. Она оглянулась в сторону вестибюля, где днем всегда было полно посетителей и ожидающих, где на трех садовых скамьях родственники виделись с больными, а по ночам, когда клиника запиралась, тут оставляли и тяжелых приезжих, которым некуда было податься. |
