|
Шла удрученная с обхода и Людмила Афанасьевна и тоже вспоминала неприятный случай - с Полиной Заводчиковой, скандальнейшей бабой. Не сама она была больна, но сын ее, а она лежала с ним в клинике. Ему вырезали внутреннюю опухоль - и она напала в коридоре на хирурга, требуя выдать ей кусочек опухоли сына. И не будь это Лев Леонидович, пожалуй бы и получила. А дальше у нее была идея - отнести этот кусочек в другую клинику, там проверить диагноз и если не сойдется с первоначальным диагнозом Донцовой, то вымогать деньги или в суд подавать. Не один такой случай был на памяти у каждой из них. Теперь, после обхода, они шли договорить друг с другом то, чего нельзя было при больных, и принять решения. С помещениями было скудно в Тринадцатом корпусе, и не находилось комнатки для врачей лучевого отделения. Они не помещались ни в операторской "гамма-пушки", ни в операторской длиннофокусных рентгеновских установок на сто двадцать и двести тысяч вольт. Было место в рентгенодиагностическом, но там постоянно темно. И поэтому свой стол, где они разбирались с текущими делами, писали истории болезни и другие бумаги, они держали в лечебном кабинете короткофокусных рентгеновских установок - как будто мало им было за годы и годы их работы тошнотного рентгеновского воздуха с его особенным запахом и разогревом. Они пришли и сели рядом за большой этот стол без ящиков, грубо остроганный. Вера Корнильевна перекладывала карточки стационара - женские и мужские, разделяя, какие она сама обработает, а о каких надо решить вместе. Людмила Афанасьевна угрюмо смотрела перед собой в стол, чуть выкатив нижнюю губу и постукивая карандашиком. Вера Корнильевна с участием взглядывала на нее, но не решалась сказать ни о Русанове, ни о Костоглотове, ни об общей врачебной судьбе - потому что понятное повторять ни к чему, а высказаться можно недостаточно тонко, недостаточно осторожно и только задеть, не утешить. А Людмила Афанасьевна сказала: - Как же это бесит, что мы бессильны, а?! - (Это могло быть о многих, осмотренных сегодня.) Еще постучала карандашиком. - Но ведь нигде ошибки не было. - (Это могло быть об Азовкине, о Мурсалимове.) - Мы когда-то шатнулись в диагнозе, но лечили верно. И меньшей дозы мы дать не могли тоже. Нас погубила бочка. Вот как! - она думала о Сибгатове! Бывают же такие неблагодарные болезни, что тратишь на них утроенную изобретательность, а спасти больного нет сил. Когда Сибгатова впервые принесли на носилках, рентгенограмма показала полное разрушение почти всего крестца. Шатание было в том, что даже с консультацией профессора признали саркому кости, и лишь потом постепенно выявили, что это была гигантоклеточная опухоль, когда в кости появляется жижа, и вся кость заменяется желеподобной тканью. Однако, лечение совпадало. Крестец нельзя отнять, нельзя выпилить - это камень, положенный во главу угла. Оставалось - рентгенооблучение и обязательно сразу большими дозами - меньшие не могли помочь. И Сибгатов выздоровел! - крестец укрепился. Он выздоровел, но от бычьих доз рентгена все окружающие ткани стали непомерно чувствительны и расположены к образованию новых, злокачественных опухолей. И так от ушиба у него вспыхнула трофическая язва. И сейчас, когда уже кровь его и ткани его отказывались принять рентген, - сейчас бушевала новая опухоль, и нечем было ее сбить, ее только держали. Для врача это было сознание бессилия, несовершенства методов, а для сердца - жалость, самая обыкновенная жалость: вот есть такой кроткий, вежливый, печальный татарин Сибгатов, так способный к благодарности, но все, что можно для него сделать, это - продлить его страдания. |
