|
- Но позвольте, когда его предупредили, он мог... Костоглотов рассмеялся откровеннее. - Об этапе никто не предупреждает, Людмила Афанасьевна. В том-то и смысл, чтобы выдернуть человека внезапно. Донцова нахмурилась крупным лбом. Костоглотов говорил какую-то несообразицу. - Но если у него был операционный больной?.. - Ха! Там принесли еще почище меня. Один литовец проглотил алюминиевую ложку, столовую. - Как это может быть?! - Нарочно. Чтоб уйти из одиночки. Он же не знал, что хирурга увозят. - Ну, а... потом? Ведь ваша опухоль быстро росла? - Да, прямо-таки от утра до вечера, серьезно... Потом дней через пять привезли с другого лагпункта другого хирурга, немца, Карла Федоровича. Во-от... Ну, он осмотрелся на новом месте и еще через денек сделал мне операцию. Но никаких этих слов: "злокачественная опухоль", "метастазы" - никто мне не говорил. Я их и не знал. - Но биопсию он послал? - Я тогда ничего не знал, никакой биопсии. Я лежал после операции, на мне - мешочки с песком. К концу недели стал учиться спускать ногу с кровати, стоять - вдруг собирают из лагеря еще этап, человек семьсот, называется "бунтарей". И в этот этап попадает мой смирнейший Карл Федорович. Его взяли из жилою барака, не дали обойти больных последний раз. - Дикость какая! - Да это еще не дикость. - Костоглотов оживился больше обычного. - Прибежал мой дружок, шепнул, что я тоже в списке на тот этап, начальница санчасти мадам Дубинская дала согласие. Дала согласие, зная, что я ходить не могу, что у меня швы не сняты, вот сволочь!.. Простите... Ну, я твердо решил: ехать в телячьих вагонах с неснятыми швами - загноится, это смерть. Сейчас за мной придут, скажу: стреляйте тут, на койке, никуда не поеду. Твердо! Но за мной не пришли. Не потому, что смиловалась мадам Дубинская, она еще удивлялась, что меня не отправили. А разобрались в учетно-распределительной части: сроку мне оставалось меньше года. Но я отвлекся... Так вот я подошел к окну и смотрю. За штакетником больницы - линейка, метров двадцать от меня, и на нее уже готовых с вещами сгоняют на этап. Оттуда Карл Федорыч меня в окне увидал и кричит: "Костоглотов! Откройте форточку!" Ему надзор: "Замолчи, падло!" А он: "Костоглотов! Запомните! Это очень важно! Срез вашей опухоли я направил на гистологический анализ в Омск, на кафедру патанатомии, запомните!" Ну и... угнали их. Вот мои врачи, ваши предшественники. В чем они виноваты? Костоглотов откинулся в стуле. Он разволновался. Его охватило воздухом той больницы, не этой. Отбирая нужное от лишнего (в рассказах больных всегда много лишнего), Донцова вела свое: - Ну, и что ж ответ из Омска? Был? Вам объявили? Костоглотов пожал остроуглыми плечами. - Никто ничего не объявлял. Я и не понимал, зачем мне это Карл Федорович крикнул. Только вот прошлой осенью, в ссылке, когда меня уж очень забрало, один старичок-гинеколог, мой друг, стал настаивать, чтоб я запросил. Я написал в свой лагерь. Ответа не было. Тогда написал жалобу в лагерное управление. Месяца через два ответ пришел такой: "При тщательной проверке вашего архивного дела установить анализа не представляется возможности." Мне так тошно уже становилось от опухоли, что переписку эту я бы бросил, но поскольку все равно и лечиться меня комендатура не выпускала, - я написал наугад и в Омск, на кафедру патанатомии. |
