|
- Вы не бойтесь, объясните, - успокаивал ее. - Я как тот сознательный боец, который должен понимать боевую задачу, иначе он не воюет. Как это может быть, чтобы рентген разрушал опухоль, а остальных тканей не трогал? Все чувства Веры Корнильевны еще прежде глаз выражались в ее отзывчивых легких губах. И колебание выразилось в них же. (Что она могла ему рассказать об этой слепой артиллерии, с тем же удовольствием лупцующей по своим, как и по чужим?) - Ох, не полагается... Ну, хорошо. Рентген, конечно, разрушает все подряд. Только нормальные ткани быстро восстанавливаются, а опухолевые нет. Правду ли, неправду ли сказала, но Костоглотову это понравилось. - О! На таких условиях я играю. Спасибо. Теперь буду выздоравливать! И, действительно, выздоравливал. Охотно ложился под рентген и во время сеанса еще особо внушал клеткам опухоли, что они - разрушаются, что им - хана. А то и вовсе думал под рентгеном о чем попало, даже дремал. Сейчас вот он обошел глазами многие висящие шланги и провода и хотел для себя объяснить, зачем их столько, и если есть тут охлаждение, то водяное или масляное. Но мысль его на этом не задержалась и ничего он себе не объяснил. Он думал, оказывается, о Вере Гангарт. Он думал, что вот такая милая женщина никогда не появится у них в Уш-Тереке. И все такие женщины обязательно замужем. Впрочем, помня этого мужа в скобках, он думал о ней вне этого мужа. Он думал, как приятно было бы поболтать с ней не мельком, а долго-долго, хоть бы вот походить по двору клиники. Иногда напугать ее резкостью суждения - она забавно теряется. Милость ее всякий раз светит в улыбке как солнышко, когда она только попадется в коридоре навстречу или войдет в палату. Она не по профессии добра, она просто добра. И - губы... Трубка зудела с легким призвоном. Он думал о Вере Гангарт, но думал и о Зое. Оказалось, что самое сильное впечатление от вчерашнего вечера, выплывшее и с утра, было от ее дружно подобранных грудей, составлявших как бы полочку, почти горизонтальную. Во время вчерашней болтовни лежала на столе около них большая и довольно тяжелая линейка для расчерчивания ведомостей - не фанерная линейка, а из струга ной досочки. И весь вечер у Костоглотова был соблазн - взять эту линейку и положить на полочку ее грудей - проверить: соскользнет или не соскользнет. Ему казалось, что - не соскользнет. Еще он с благодарностью думал о том тяжелом просвинцован-ном коврике, который кладут ему ниже живота. Этот коврик давил на него и радостно подтверждал: "Защищу, не бойся!" А может быть, нет? А может, он недостаточно толст? А может, его не совсем аккуратно кладут? Впрочем, за эти двенадцать дней Костоглотов не просто вернулся к жизни - к еде, движению и веселому настроению. За эти двенадцать дней он вернулся и к ощущению, самому красному в жизни, но которое за последние месяцы в болях совсем потерял. И, значит, свинец держал оборону! А все-таки надо было выскакивать из клиники, пока цел. Он и не заметил, как прекратилось жужжание, и стали остывать розовые нити. Вошла сестра, стала снимать с него щитки и простыни. Он спустил ноги с топчана и тут хорошо увидел на своем животе фиолетовые клетки и цифры. - А как же мыться? - Только с разрешения врачей. |
