– Я на несколько лет младше вас, – заметил Бэнкс, – может, поэтому мне действительно нравилась тогдашняя музыка. До сих пор нравится.

– Правда? Кошмарный грохот, – заявил Брэдли. – Сам я всегда предпочитал классику. Моцарт, Бетховен, Бах.

– Я их тоже люблю, – ответил Бэнкс, – но иногда ничто не сравнится с небольшой порцией Джимми Хендрикса.

– Каждому свое. Думаю, в ту пору я слишком уж увязывал эту музыку с их стилем жизни и вообще с тем, что тогда происходило, – с неудовольствием проговорил Брэдли. – Музыкальный фон для наркотиков, длинных волос и сексуальной распущенности. Я был юный консерватор, можно сказать, обыватель, а теперь я повзрослел и стал старым консерватором. Я каждое воскресенье ходил в церковь, стригся коротко и верил, что сексом можно заниматься только после свадьбы. До сих пор в это верю, к большому огорчению моего сына. Очень старорежимно.

Брэдли был почти на десять лет старше Бэнкса, но выглядел великолепно: никакой обвисшей кожи, как у Эндерби, и прекрасно сохранившаяся шевелюра. На нем были белые брюки и рубашка под серым пуловером с треугольным вырезом, и Бэнксу он чем‑то напомнил игрока в крикет, еще тех времен, когда крикетисты не снимались в яркой цветной рекламе всего на свете, от мобильных телефонов до кроссовок.

– Вы хорошо уживались с инспектором Чедвиком? – спросил Бэнкс, вспоминая, что Эндерби описывал Железного Чедвика человеком трудным и необщительным.

– Да, но пришлось привыкнуть, – ответил Брэдли. – С Чедвиком непросто было общаться близко. У него были определенные… военные переживания, и он, бывало, надолго замолкал, и не смей его при этом тревожить. Он никогда не говорил о войне, но она засела где‑то глубоко в нем и, несомненно, сформировала его характер – как у многих из его поколения. Но, думаю, я с ним уживался не хуже других.

– Вы помните дело Линды Лофтхаус?

– Как сейчас. Рано или поздно это должно было случиться.

– Что именно?

– То, что с ней произошло. Все они валялись в грязи, жрали ЛСД и бог знает что еще. Это же должно было когда‑нибудь пробудить в них первобытные инстинкты, верно? Если содрать с человека тонкую, но необходимую пленку цивилизации и всяких условностей, послушания и порядка, то что вы увидите? Под ней – зверь, мистер Бэнкс, просто зверь. Кто‑то должен был пострадать. Я еще удивляюсь, почему это случалось так редко.

– А что, по‑вашему, такого было в Линде Лофтхаус, из‑за чего ее убили?

– Сначала, когда я увидел ее в спальном мешке в задранном платье, я, должен признаться, решил, что это, скорее всего, убийство на почве секса. У нее просто был такой вид, понимаете?

– Какой?

– Как будто она готова пригласить тебя к себе в спальник сразу, как только увидит.

– Но она была мертва.

– Ну да, конечно. Я знаю. – Брэдли издал нервный смешок. – Я же не какой‑нибудь некрофил. Я просто передаю вам свое первое впечатление о ней. А потом выяснилось, что это работа одного психа. Я же говорю, такое обязательно случится, если поощрять ненормальное поведение. У нее был незаконнорожденный ребенок, знаете.

– У Линды Лофтхаус?

– Да. Когда мы ее нашли, выяснилось, что она принимала противозачаточные таблетки, как и многие из них, только вот в пятнадцать лет она этого, очевидно, не делала. Отдала ребенка на усыновление в шестьдесят седьмом.

– Удалось выяснить, что стало с ее ребенком?

– Это нас не заботило.