– Да, – ответила Луиза Барбер. – Мы ему сказали давно, как только решили, что он сумеет это принять.

– И что он сделал?

– Когда узнал? Ничего. Он сказал, что считает своими родителями нас, и больше ничего не было.

– Он когда‑нибудь интересовался своей биологической матерью?

– Как ни странно, да.

– Когда это было?

– Лет пять‑шесть назад.

– По какой‑то конкретной причине?

– Он нам сказал, что не хочет, чтобы мы думали, будто тут есть какие‑то проблемы или это как‑то связано с нами, просто его друг, который тоже был усыновлен, убедил его, что это важно выяснить, для того чтобы почувствовать себя полноценной, гармоничной личностью.

– Он ее нашел?

– Он сказал только, что узнал, кто она, но отыскал ли он ее, встречался ли с ней – мы понятия не имеем. Поймите, нас этот разговор, конечно, расстроил, а Нику не хотелось причинять нам боль.

– Вы помните ее имя? Он вам его называл?

– Да. Он сказал, что ее зовут Линда Лофтхаус, но это все, что я знаю. Мы просили Ника больше о ней с нами не говорить.

– Имени достаточно, – заметил Бэнкс. – Спасибо вам большое, миссис Барбер, и примите мои извинения за то, что я разбередил вашу рану.

– Да она и так все время болит. Я надеюсь, это никак не связано с… с тем, что произошло с Ником?

– Мы не знаем. Пока для нас этот факт – еще один фрагмент головоломки. Всего хорошего.

– До свидания.

Бэнкс повесил трубку и задумался. Итак, Ник Барбер действительно был сыном Линды Лофтхаус. И он наверняка узнал, что мать убили всего года через два после его рождения и что она была двоюродной сестрой Вика Гривза, а это, несомненно, подогрело интерес Ника к «Мэд Хэттерс».

Новые сведения вызвали у Бэнкса множество вопросов. Согласился ли Барбер с общепринятой версией по поводу ее убийства? Поверил ли, что его мать убил Патрик Мак‑Гэррити? Или он обнаружил, что это сделал кто‑то другой? Если он набрел на какие‑то данные, указывающие, что Мак‑Гэррити был невиновен или имел сообщника, тогда он мог легко попасть в сложную ситуацию, не зная, насколько она для него опасна. Но все это зависит от того, прав ли оказался Чедвик насчет Мак‑Гэррити. Самое время отправиться в Лидс и потолковать с Кеном Блэкстоуном.

*

В этот же день, в четверг, Бэнкс добрался до Лидса чуть больше чем за час. Свернув с Нью‑Йорк‑роуд в квартале Истгейт и затем двинувшись по Миллгарт‑стрит, он оказался у главного управления полиции в Лидсе около половины четвертого дня. Он полагал, что, как и многое другое, это дело можно было бы провернуть и по телефону, но предпочитал личные контакты, если это было возможно. Все‑таки мелкие нюансы и смутные впечатления не очень хорошо передаются по проводам.

Кен Блэкстоун поджидал его у себя в кабинете – крошечном закутке, отделенном перегородками от большой комнаты, полной очень занятых детективов. Кен был облачен в свой лучший костюм в мелкую полоску, купленный в одном из магазинов «Бёртон», и ослепительно‑белую рубашку; серый полосатый галстук заколот серебряной булавкой в форме перьевой ручки. Из‑за редких растрепанных седых волос, которые кудрявились над ушами, и очков для чтения в золоченой оправе он больше походил на профессора, чем на сотрудника полиции. Они с Бэнксом были знакомы много лет, и Бэнкс считал, что Кен для него ближе всех прочих к понятию «друг», если не считать Грязнули Дика Бёрджесса, но Бёрджесс сейчас жил в Лондоне.

– Первым делом вот что, – начал Блэкстоун. – Подумал, тебе будет интересно взглянуть.