*

Иствейлская общая больница была самым крупным подобным лечебным учреждением в округе, следовательно, ее персонал был перегружен работой, а ее отделения – наполнены больными до предела. На Кинг‑стрит, на задах полицейского управления, высилась викторианская каменная глыба с высокими, продуваемыми сквозняками коридорами и огромными палатами с большими подъемными окнами, несомненно, изначально предназначавшимися для того, чтобы впускать зимнюю стужу для больных туберкулезом, которые тут некогда лечились.

В отделении скорой помощи сейчас, во вторник, в обеденное время, было довольно спокойно, и с помощью одной из медсестер они довольно быстро нашли Келли Сомс. Занавески возле ее койки были опущены, но, как объяснила сестра, скорее чтобы создать ей уединение, чем по каким‑то более серьезным причинам. Когда они прошли по палате и сели рядом с ней, Энни с облегчением увидела (и услышала), что большинство травм оказались поверхностными. Выяснилось, что кровь у нее текла из головы, где были самые серьезные порезы и ссадины, но Келли отделалась лишь сотрясением мозга; сейчас голова была обвязана бинтами. Лицо – в синяках и кровоподтеках, губа рассечена, над глазом – шов, но, как заверила медсестра, у девушки не нашли ни переломов, ни внутренних повреждений.

Энни ощутила огромное облегчение, которое, впрочем, нисколько не умерило ее гнева по отношению к Кевину Темплтону и Келвину Сомсу. Все могло обернуться гораздо хуже. Она взяла Келли за руку и сказала:

– Простите меня. Я не знала. Честное слово, я не знала, что так случится.

Келли ничего не ответила, продолжая глядеть в потолок.

– Вы можете нам рассказать, что произошло? – спросил Бэнкс.

– Разве не ясно? – проговорила Келли. Речь у нее была невнятная из‑за обезболивающего, которое ей давали, и из‑за рассеченной губы, но слова вполне удавалось разобрать.

– Предпочел бы услышать это от вас, – заметил Бэнкс.

Энни, все еще держа руку Келли в своей, попросила:

– Скажите нам, где он?

– Не знаю, – ответила девушка. – Честно. Последнее, что я помню, – голова у меня словно взорвалась.

– Кто‑то ударил вас ножкой от стула, – пояснил Бэнкс. – Это сделал ваш отец?

– Кто ж еще?

– Что же все‑таки произошло?

Келли выпила немного воды, которую ей протянула Энни; девушку передернуло, когда пластмассовая соломинка коснулась пореза на губе. Она отставила стакан и безразличным голосом заговорила:

– Он выпил. Не как обычно, не просто пару пинт перед обедом, а по‑настоящему, как раньше пил. Виски. Начал за завтраком. Я ему сказала: не надо, а он – ноль внимания, вот и все. Я села в автобус и поехала в Иствейл, по магазинам, а когда вернулась, он все еще пил. Он тогда уже серьезно набрался, я видела. Бутылка была уже почти пустая, лицо у него было красное, и он бормотал что‑то себе под нос. Я за него переживала. И боялась. Как только я открыла рот, он как с цепи сорвался. Кричал, кто я такая, чтоб ему указывать. Честно сказать, мне показалось, что он решил, будто я – не я, а моя мать, так он со мной разговаривал. А потом он стал просто опасным, по‑настоящему. Сначала только орал на меня, не нападал, ничего такого. Это когда я позвонила в наш местный участок… Как только он меня увидел с телефоном, тут и началось. Он стал как безумный: надавал пощечин, толкал, а потом стал избивать меня, все ломать, крушить мебель. Я ничего не могла, только руки выставила перед лицом, чтобы как‑то защититься, вот и все. Как он меня обзывал!.. Не могу повторить. Так же он мать ругал, когда у них случались скандалы.

– Что случилось с вашей матерью? – спросила Энни.