– И сколько вам потребовалось времени, чтобы набросать эту подделку, Прохор Федорович?!

 – Точно уже не помню, почитай, с тех пор два года прошло, – пожал плечами Варежкин и потрепал кудлатую, с серебряными ниточками седины бороду. – Дней пять, может, шесть. Я тогда прихворнул слегка, так что не особо напрягался.

 – Да-а, – покосился на хозяина Бульдог. Не удержавшись, сказал: – А та, что вы хотите заказать, Олег Степанович, размером-то поменьше будет!..

 – Дело не в размере, – нахмурившись, покачал головой охотник, то и дело поглядывавший на бутыль и аппетитные заморские деликатесы. – Иногда с маленькой доской больше возни, чем с большими картинами…

 – А скажите мне, любезный Прохор Федорович… – подал голос профессор, когда Прохор, Тихий, Пал Палыч и он, усевшись за стол, выпили по первой из граненых стаканов хозяина. Боевики, в том числе и Дольф, выполняя данные ранее боссом инструкции, наотрез отказались от спиртного и целиком сосредоточились на еде, изредка все же косясь на реликтовую, сохранившуюся с незапамятных времен огромную бутыль из зеленоватого стекла…

 Беседа между Мухой, как мысленно окрестил эксперта старик, и отшельником-самородком, при активной поддержке клюквенной настойки, пошла ходко. Говорили об искусстве, о жизни, обо всем… Тихий пил совсем мало, по чуть-чуть, и в диалоге почти не участвовал, предпочитая слушать. Жуя идеальными вставными зубами грубоватую и крупноволокнистую медвежатину, авторитет задумчиво разглядывал сидевшего на другой стороне стола пятидесятилетнего деревенского мужика, который прямо рукой брал с тарелки ломоть розовой лососины и даже не подозревал, сколько на самом деле стоят его острый глаз и золотые руки. В голове криминального патриарха одна за другой прокручивались гениальные комбинации сказочного обогащения. Тихий сразу понял, что этот словоохотливый, крепко выпивающий отшельник, охотящийся на медведей, способный в одиночку построить маленький дворец из дерева и походя, через стакан настоянного на ягодах спирта, в считаные дни запросто воспроизвести творение гения, на самом деле стоит в сотню, в тысячу раз дороже, чем это можно себе представить.

 …Утром Тихий, которого Прохор, в отличие от боевиков и упившихся в хлам профессора и Бульдога поселил в отдельном закутке, проснулся рано. За стеной, где у хозяина располагалось нечто вроде совмещенного с художественной мастерской гаража, явно кто-то был. Оттуда время от времени слышался скрип половиц. Утолив жажду и умывшись из стоявшего тут же оцинкованного ведра с колодезной водой, Олег Степанович вышел в узкий коридорчик и потянул на себя соседнюю дверь.

 Прохор сидел на табуретке перед стоявшим у окна самодельным мольбертом и сосредоточенно творил, смешно высунув кончик языка и двигая им туда-сюда. По правую руку его возвышалась подставка, на которой лежал раскрытый альбом с изображением Тихвинской иконы Пресвятой Богородицы и были прикноплены питерские фотоснимки образа.

 – Доброе утро, – сказал авторитет, остановившись у порога. – Уже за работой?

 – Так, пробую, – пожал плечами Варежкин, даже не обернувшись к Тихому. – Мне кажется, я смогу решить вашу проблему…

 – Какую именно? – нахмурился Тихий. Вроде бы вчера он не так много выпил, чтобы не помнить, что и когда говорил. – О какой проблеме ты говоришь, братец?

 – О доске, – ответил охотник, опуская кисть и разглядывая свою работу. – Профессор говорил, что она дубовая, старинная, ей, как и самой иконе, больше трехсот лет.