К дядюшке Никифору она не пошла.

Думала об этом, стоя за амбаром, и придумала целых три причины.

Во-первых, он был какой-то жуткий. Непохожий на всех остальных. Соня не хотела себе признаваться в том, что побаивается его, но так и было.

Во-вторых, она дворянка. То, что отец принёс клятву, вовсе не означает, что она обязана бегать к чужому человеку и о чём-то его просить. Да, он их спас. Но спас он всех, а не лично её, и в подданные она не нанималась.

В-третьих, он взрослый. А все взрослые сегодня говорили одно и то же.

К отцу идти было и вовсе бессмысленно. Если мама не пустила, отец не пустит тем более, а он всё ещё плохо ходит и лучше его не тревожить.

Оставался тот, кто выслушивает всегда.

Булыч, разумеется, работал.

Он сидел на перевёрнутом ведре у карусели и контролировал очередь. Птицы стояли хвост в хвост, и стоило одной сунуться вперёд, как пёс поднимал голову, и птица немедленно вспоминала, где её место.

Соня села рядом на землю и зашла с подхода, который на людях не сработал ни разу.

— Ты тут самый умный, — сказала она. — Из всех. Ты тут самый хороший мальчик.

Булыч посмотрел на неё, потом на страусов и вильнул хвостиком.

— Надо сходить в лес. Тут близко, совсем близко. Мы возьмём семечко и вернёмся, и все увидят, что я была права!

Пёс коротко и отрывисто гавкнул.

Соня уже знала этот звук. Так он отказывал.

— И ты, — сказала она тихо. — Ты тоже как они. Ты тоже не понимаешь.

Булыч не двинулся с места.

— Ну и ладно. Одна пойду.

Она встала, отряхнула подол и пошла к околице, не оглядываясь, потому что оглядываться было бы уже совсем позорно.

Булыч посмотрел ей вслед, потом на свою очередь, потом на притихшую деревню.

И потрусил следом.

— Ой, — обрадовалась Соня, услышав за спиной когти по земле. — А всё-таки я в тебе сомневалась! Ты хороший. Ты самый-самый хороший!

За околицей начиналось поле, заросшее по пояс, за полем шёл кустарник, а дальше стеной стоял лес.

Под деревьями было темно и нехорошо. Свет сюда попадал редкими пятнами, мох глушил шаги, и всё вокруг выглядело так, будто здесь давно и надёжно обошлись без людей.

Соня говорила без умолку, потому что молчать оказалось страшнее.

Она рассказала Булычу про Хармонда и про корни, выходящие на городскую мостовую, про стражу у ограды, которая гоняла её лениво и без души, а потом про то, что вообще-то она давно собирается написать собственный трактат, и написала бы, будь у неё бумага и хоть кто-нибудь, кто дослушал бы до середины.

Ещё она пообещала ему свою кровать. Ту самую, с хорошими снами, которую честно у всех выторговала.

Потом пообещала колбасу, которой у неё не было, и научить его буквам, что было совсем уж чепухой.

Но Булычу нравилось. Это было видно по ушам.

Впрочем, шёл он при этом совсем не так, как ходят на прогулке. Уходил вперёд на десяток шагов, сворачивал в сторону и возвращался, а иногда замирал посреди тропы и подолгу слушал, задрав нос.

Ни на одно её слово он всерьёз не отвлёкся ни разу.

Соня болтала, а Булыч охранял, и никто из них двоих не находил в этом ничего странного.

Софья перелезла через поваленный ствол, обошла яму с чёрной водой, зацепилась рукавом за сухой сук и оставила на нём клок. Мама увидит, будет разговор. Ладно, это всё потом.

А потом Соня просто остановилась, потому что они были на месте.

Под корнями старой ели, в мокром мху, на вид не было ровным счётом ничего. Соня встала на колени, примерилась и начала разгребать руками рыхлую землю.

Семечко лежало на глубине в две ладони. Величиной оно было с гусиное яйцо, тёмное и гладкое, с белёсым швом вдоль бока, и тяжести в нём оказалось куда больше, чем казалось по размеру.