— Чукча! — невольно воскликнул Роман.

— Ага, узнал, — удовлетворенно констатировал Чукча и вдруг с обезьяньей ловкостью притиснул лезвие ножа к горлу Романа, одновременно схватив его другой рукой за волосы.

— Недолго миловаться осталось, недолго, — забормотал Чукча, откидывая голову Романа назад и заглядывая ему в лицо, — сейчас ты запоешь у меня, сука!

Чукча был зол до остервенения.

Вообще-то он обозлился на весь белый свет еще в раннем детстве, в родной беспросветной Тюмени. Дворовые пацанята не хотели водиться с вороватым сопливым заморышем, как ни старался он показаться в их глазах бывалым и своим в доску. Он стал курить чуть ли не с первого класса, уже в тринадцать лет впервые напился, в одиночку вылакав украденную у соседа бутылку вина прямо в песочнице, на глазах у всей дворовой шпаны — ничего не помогало. Не помог даже демонстративный взлом продуктового ларька на соседней улице, в результате которого он попал в специнтернат. Ребята постарше вроде бы и приняли его после этого в свой круг, даже погонялом наделили, чтобы все было, как у больших, прозвали Чукчей за вечно прищуренные припухшие глазки, однако до себя так и не подняли. Использовали в основном на побегушках — за бормотухой сгонять, постоять на стреме в то время, как они обчищали карманы у очередного подгулявшего забулдыги. И вместо ожидаемой благодарности не скупились при этом на тумаки, пендели и прочие знаки безоговорочного презрения.

Возвращаясь под утро домой в комнату в дощатом и продуваемом всеми ветрами бараке, которую он занимал вместе с беспробудно пьющей матерью, Чукча валился не раздеваясь на продавленную раскладушку и наливался тяжелой злостью.

К семнадцати годам он уже был зол настолько, что среди бела дня на глазах у прохожих проломил кирпичом голову случайному мужчине, который показался ему чересчур жизнерадостным. С тех пор и начались скитания Чукчи по разнообразным местам лишения свободы, в которые он попадал в основном за проступки, удивляющие своей жестокостью и немотивированностью.

Постепенно Чукча приобрел репутацию безбашенного беспредельщика, однако авторитета не было и в помине. Даже в родной Тюмени Чукчу хоть и побаивались, но не уважали.

И вот теперь, когда, казалось бы, забрезжил свет в окошке, когда он раскрутил наконец собственное дело, которое должно было принести ему не только хорошие бабки, но и долгожданный авторитет, — опять облом!

После сходняка у Бритвы Чукча бросился было собирать отступное, сунулся к волгоградским авторитетам, понадеявшись на свою какую-никакую, а все-таки славу. Где-то в глубине насквозь озлобленной души он, несмотря ни на что, считал себя авторитетом всероссийского масштаба. Однако вовремя пущенная Бритвой и Арбузом информация сделала свое дело — бизнес с двойником повсеместно был признан крысятническим, и волгоградские авторитеты Чукчу послали. Далеко и надолго.

С отчаяния Чукча принялся названивать в родную Тюмень, однако уже после третьего звонка понял, что и там облом.

Впереди — могила.

Жизнь лопнула как мыльный пузырь.

Тут-то и накрыла Чукчу такая злоба, которую даже он никогда в своей жизни не испытывал.

Лабух, поганый лабух, все из-за него!

Разорвать, вынуть печень, изрезать на куски!

Всю ночь ошалевший от злости Чукча караулил Романа с Лизой у гостиницы, спрятавшись в круглосуточном ларьке, который притулился прямо у гостиничного крыльца. Насмерть перепуганный продавец сидел все это время под прилавком, не смея пошевелиться под дулом подрагивающего в руке Чукчи «ТТ». Сам же Чукча при этом до рези в глазах пялился на входную дверь гостиницы и непрерывно пил водку, наугад снимая бутылки с прилавков и отвлекаясь только на то, чтобы молча отпустить пиво случайным ночным покупателям.

Где-то под утро, уже на втором литре, Чукчу отпустило, он кое-как пришел в себя и начал более-менее соображать.